Крылатый воин - Александр Васильевич Чернобровкин

открываю дверь отмычкой. В коридоре темно и тихо. Кабинет президента не закрыт. На всякий случай вставляю в дверную ручку крикетную биту. Питер Ретвон увлекается этим видом спорта. В углу у двери лежит кожаная сумка с инвентарем.

Я перехожу в другой угол, ставлю перед сейфом стул, раскладываю на нем джентльменский набор, вставляю оливы стетоскопа в уши. Сейф новый, щелкает звонко. Записав данные, начинаю строить графики, а потом записываю в блокноте все возможные варианты, в которых вторая цифра больше первой, но меньше третьей, а четвертая еще меньше, зато пятая самая большая. Я заранее составил таблицу, осталось только вставить полученные цифры. Затем перебираю варианты по одному, вычеркивая. Работа нудная, убаюкивающая. Из-за этого и слишком тихого звука сместившегося механизма чуть не пропустил правильный вариант.

С сувальдным замком провозился дольше. У Роберта Макбрейна имелся учебный сейф с замком под ключ с двумя бородками, но скважина не была развернута на девяносто градусов. Три сувальды с одной стороны отщелкал быстро, а с другой возился больше часа. Даже сделал небольшой перерыв, чтобы успокоиться, не начать бить кулаком по упрямой железяке. Всё-таки я справился с сейфом. Так обрадовался, что неважно стало, сколько в нем денег. Оказалось всего две тысячи восемьсот пятьдесят шесть долларов купюрами не больше двадцатки. Явно отмывали неучтенную выручку кинотеатров, сетью которых владел хозяин киностудии. В общем, чем труднее открыть сейф, тем меньше в нем денег. На нижней полке лежали киносценарии «Из прошлого» и «Беглец». Просмотрел их по диагонали. Надо же, и такую муть не только покупают, но и хранят в сейфе.

Возиться с сувальдным замком не стал. Все равно Питер Ретвон поймет, что кто-то открывал. Добычу сложил в тряпичную сумочку и покинул кабинет, а потом и здание.

На стоянке возле ресторана подождал в темном месте, когда охранник зайдет внутрь, наверное, в туалет, подошел к своей машине, засунул под переднее сиденье мешочек с деньгами. Возле служебной двери чуть не нарвался на младшего повара, который вынес ведро с помоями, вылил их в одну из четырех синих бочек из-под бензина, стоявших у стены. Подождав немного, зашел на кухню, проскользнул в коридор. Там расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и все на пиджаке.

— Пока! — пожелал я охраннику, направляясь к своей машине.

— Осторожней за рулем! — советует он.

— Мне тут рядом, — беззаботно говорю я.

На самом деле мне пилить две тысячи двести километров, но по хорошим дорогам. К тому же, ночью машин на них мало, можно гнать все сто сорок километров в час, на которые способен мой «паккард».

120

Отоспавшись после переезда, я позвонил Марио Кастилло, попросил рейс на Нью-Йорк.

— Туда я вожу почту только по будням. Готов отправиться в пятницу? — спросил босс.

Я как-то сказал ему, что предпочитаю не летать по пятницам и понедельникам. На этот раз мне было не до предрассудков. Хранить в нычке на чердаке большие деньги неразумно. Жильцы квартир верхнего этажа прекрасно слышат, когда кто-то ходит на чердаке. По крайней мере, я слышал прекрасно в детстве, когда наверх забирались сантехники. Там проходила труба отопления, которая время от времени давала течь. Я примерно мог определить, где они останавливались, а потом сам залезал туда, чтобы посмотреть, что сделали.

В Остине погода была прекрасная, а где-то на половине пути обогнул грозовой фронт, который шел с северо-востока. В Нью-Йорке бетонная взлетная полоса была мокрая. Это значит, что погрузо-разгрузочные работы не проводились какое-то время, что должна быть очередь, и сегодня уже не вернусь домой. Я поставил самолет на свободное место возле здания почтового склада, открыл грузовой люк и пошел в диспетчерскую доложить о прибытии, хотя им и так звонят с вышки.

Рядом разгружали «Дуглас-дс2», который, как я знал, возил почту с Западного побережья. Два грузчика выкидывали мешки и посылки из грузового отсека, а один внизу укладывал их в решетчатой тележке на низких колесиках. Последний из-за клетчатой фуражки на голове был похож на одесского биндюжника хилой комплекции. Встречались там и такие: шутки должны быть разные, на любой интеллект. Он показался мне знакомым, но тот, о ком подумал, просто не мог находиться здесь. Тут одна из посылок срикошетила и ударила грузчика по руке, и он витиевато выматерился с одесским акцентом. У меня сразу исчезли сомнения, потому что имею хорошую память на голоса. Человек может сильно измениться внешне, но голос стареет медленнее всего.

— Не зевай! — крикнули ему из грузового отсека.

Я подождал, когда они закончат, а потом сказал матерщиннику на русском языке:

— Да, Боря, с такой реакцией ты долго не протянешь на этой работе.

— Это случайно получилось… — начал он оправдываться на корявом английском языке, подумав, что обвинил какой-то начальник, а потом вгляделся в меня, выматерился еще кручу и кинулся брататься.

После нескольких минут обнимашек и эмоциональных восклицаний, Борис Пивенштейн отпустил меня, вытер кулаком слезы и, если убрать слова для связки, произнес примерно следующее:

— Ты бы знал, братуха, как я рад видеть тебя!

— Взаимно! — признался я и спросил первым: — Ты как здесь оказался?

— Долго рассказывать, а меня ждут. И так не нравлюсь им, как бы не выгнали, — произнес он. — Через полтора часа я закончу. Можешь подождать?

— Конечно, — ответил я. — В вашей диспетчерской с девчонками поболтаю.

— Ты по ним мастер! — улыбнувшись, вспомнил он.

По тем трем дамам, что сидели в конторке почтового склада, мастером мог стать почти любой, кто может связать пару слов на английском языке. Первым делом они спросили, откуда я знаю этого странного русского?

— Начинал с перегона самолетов в Россию по ленд-лизу, там и познакомились, — соврал я. — Вы не поверите, но там он был полковником, известным на всю страну летчиком.

— Вот это вот чудак был полковником⁈ — ахнули в один голос все три.

— Такие вот повороты иногда бывают в жизни. Сегодня ты наверху, а завтра грузчик в аэропорту, — поделился я жизненным опытом.

— А как он здесь оказался? — спросила одна из них, самая сердобольная или любопытная.

— Пока не знаю. После работы поговорим. Потом с вами поделюсь, — пообещал я.

— Он так плохо говорит на английском. Я его с трудом понимаю, — пожаловалась она.

Что есть, то есть. Даже я еле разбирал его английский, хотя каких только вариантов этого языка не наслышался за все свои жизни.

Рассказывать он начал на русском, когда мы сели в автобус, едущий в город:

— Меня сбили двадцать седьмого апреля сорок третьего года в районе Амвросиевки. Это в Сталинской области. Пока летал с