Великий Север. Хроники Паэтты. Книга VII - Александр Николаевич Федоров

ношу, оказавшуюся непосильной для него самого. И пусть это уважение было густо замешано на зависти и даже злобе, но в ограниченном мире неудачливого рыболова Шервард был сейчас едва ли не самым важным и влиятельным человеком, которого он мог повстречать.

По той же причине он, будучи фактическим главой семейства, всячески препятствовал будущей свадьбе Генейры. Он осознавал, что появление родственника вроде того самого Тибьена Гримманда из Ликвенда окончательно низвергнет его с шаткой вершины. Что Тибьен будет тем человеком, который не только сможет указывать ему, что делать, но и, пожалуй, станет презирать его скрыто или же явно.

В общем, хоть Шервард сейчас и не был склонен жалеть старшего брата, говоря откровенно, тот был вполне достоин жалости. Теперь Тробб совершенно очевидно избегал брата, находя любые предлоги, чтобы не оставаться с ним в доме, особенно наедине. Вероятно, он даже по выражению лица Шерварда догадывался о том разговоре, что случился между ним и отцом, и потому явно трусил, хотя и старался этого не выказать.

Так или иначе, но за те два дня, что бушевала непогода, он появлялся дома лишь для того, чтобы поесть или поспать. Одновременно с этим он стал явно воздержаннее к хмельному, позволяя себе лишь несколько глотков перед обедом и ужином. И Шервард видел, что остальные домочадцы безмерно рады таким переменам. Особенно улыбчивой стала Лийза, явно осмелев в присутствии деверя.

Наконец шторм ушёл. Шерварду всегда нравилось наблюдать, как быстро очищается от туч небо, как будто Великая Мать сметала их веником за горизонт. И как восхитительно было тогда яркое солнце, заливающее искрящийся от неисчислимого множества капелек мир! Вдруг становилось тепло и радостно оттого, что Хозяин вновь навёл порядок в своём доме, в котором, было, не на шутку развеселился Дурак.

Конечно, после таких ливней дорога просохнет не вдруг, и потому Шервард решил, что в Реввиал они с Троббом отправятся через день или два. А сейчас он, едва лишь солнце согрело воздух, осторожно вывел, а скорее даже вынес отца во двор, посадив его на старый чурбан, много лет стоящий здесь именно для таких целей. Несмотря на то, что старик сильно похудел, Шервард вряд ли справился бы в одиночку — разве что ему пришлось бы нести отца на руках как ребёнка. И потому ему помог Тробб.

Надо было видеть, каким счастьем озарилось лицо старого паралитика! Слёзы навернулись на его поблёкшие глаза, и хотя он ворчал на слишком яркое солнце, якобы ослепившее его, на самом деле, конечно, причина их была в ином. Его восковая, покрытая старческими пятнами кожа порозовела, и на какое-то время он стал выглядеть почти здоровым. Казалось, вот-вот он, покряхтывая, встанет и, как обычно бывало, засеменит в свой любимый сарайчик, в котором его дожидались глина и ивовые прутья.

— Подайте-ка мне худые сети, что лежат в углу, — блаженно щурясь, попросил Стокьян. — Всё равно без дела сижу, так хоть починю их пока.

Генейра с радостью исполнила его просьбу, хотя сети эти были уже негодными, и Тробб не выбрасывал их исключительно из скаредности. Пусть отец вновь почувствует себя нужным, пусть займёт руки! Так он вновь сможет ощутить себя живым.

В тот же день их навестил Тибьен, жених Генейры. Шервард с радостью познакомился с ним. Тот был несколькими годами старше него, но сразу понравился юноше. У Тибьена было открытое лицо — типичное лицо помора-островитянина, но вполне приятное. Комплекцией они вполне соответствовали друг другу — по местным меркам вполне себе обыкновенные, хотя на материке оба считались бы если и не верзилами, то уж точно людьми выше среднего роста.

Они быстро разговорились, тут же найдя общие темы для разговора и общих знакомых. Тибьен тоже знавал Лебланда, и оба они весело перешучивались на его счёт, но всё это были дружеские подтрунивания. Шервард ни на мгновение не забывал, какую роль тот сыграл в его судьбе, и был благодарен ему за это.

Они вдвоём подсели рядышком к отцу, и Шервард с удовольствием отметил, как почтительно обращается Тибьен к будущему тестю. Они обсуждали самые разные темы, в том числе и военные, и молодой воин уважительно выслушивал старика, даже если тот говорил невпопад. И видно было, что это — не показное поведение, чтобы впечатлить будущих родственников. Тибьен был воспитан правильно, как и должно воспитывать мужчин Баркхатти.

Они проболтали так почти до вечера, покуда Генейра не позвала всех к столу. Тибьен, узнав, что Шервард прибыл из-за моря, буквально завалил его вопросами про Шевар. А юноша с большим удовольствием отвечал — ему было необычайно приятно вспоминать Тавер. Он рассказывал много и обо всём, так что в конце концов даже Лийза с Генейрой, оставив домашние дела, выбрались в залитый солнцем дворик, чтобы послушать его. И только лишь Тробб не вылезал из сарая. Лепил ли он там новые мазанки, или же просто отсиживался в одиночестве, будто забившийся в расщелину краб — Шерварду это было неважно. До тех пор, покуда старший брат не доставлял окружающим проблем — он был волен делать всё, что угодно.

Тибьен явился не с пустыми руками. Он принёс большую вяленую рыбину и неплохой окорок. И вообще он сообщил, что живность, похоже, понемногу возвращается в окрестные леса — охотники стали чаще брать достаточно крупных кабанов, оленей и лосей. В общем, счастливое семейство устроило настоящий пир, и временами Шервард, забываясь, чувствовал себя так, будто бы они по-прежнему жили дружно и весело, и не было всех тех ужасов, что принёс минувший год.

***

Наконец они смогли отправиться в Реввиал. С детства знакомая повозка, каждый скрип которой Шервард узнал бы с закрытыми глазами, шла порожняком — несмотря на то, что Тробб каждый день пропадал в сарае с мазанками, ни одна из них, как выяснилось, не была готова для продажи. Впрочем, быть может, всё дело действительно было в сырой погоде — глина сохла не так быстро.

Вообще говоря, Шервард не очень-то переживал по этому поводу — теперь он был дружинником ярла Желтопуза, а это много значило в обществе, которое так и не приняло такую, казалось бы, удобную концепцию денег. Кстати говоря, пожив в Тавере, юноша оценил это изобретение по достоинству. На Баркхатти денег не было, а скорее, деньгами могло служить почти что угодно — в первую очередь, металлические наконечники стрел и прочие изделия из металла. Появлялись тут и серебряные кругляши с другого берега Серого моря, но их ценность в глазах суровых северян была