Полночный путь - Сергей Лексутов

Шарап напрямую спросил Рогульку:

— Ты што же, всерьез веришь, будто к Рюрику придут на подмогу папежники?

— Кто его знает… — уклончиво протянул Рогулько. — Бывал я в Царьграде… Экую силищу надо иметь, чтобы взять на щит такой городище… Чего им стоит теперь и на нас навалиться?

Шарап призадумался. Действительно, хоть его бурная жизнь и не выносила к стенам Царьграда, но он много наслушался рассказов о чудесном городе. А у русских князей есть известная привычка — примкнуть к сильнейшему. Вот Рюрик уже и сообразил, кто сильнейший, загодя принял латинянскую веру, проехался по землям крестоносцев, принюхался, чем там пахнет, и куда ветры дуют. Вовремя, вовремя ушли из Киева… Но все же где-то глубоко в душе сидела лютая тоска по родимым просторам, по степям раздольным. А тут по сторонам Днепра леса становились все глуше, все реже их прерывали поля.

Наконец завиднелся Смоленск. Богатейший город, едва ли не богаче самого Киева, был весь обнесен высоченной стеной. Да и было от чего хорониться, и что охранять. Смоленск стоял на пересечении дорог, так что, когда случалась война с ляхами, или германцами — город в стороне не оказывался. Но зато в мирное время город богател неимоверно. Там постоянно жили и германские, и фряжские, и франкские, и даже британские купцы.

Обоз втянулся на береговую кручу. Несмотря на белый день, ворота оказались закрытыми.

Звяга насмешливо проговорил:

— Эк вас Рюрик запугал…

— А ты шибко уж грозный вояка… — пробормотал Рогулько насмешливо.

— Да уж, стрел моих Рюриковы вояки наловили изрядно… — лениво обронил Звяга.

Со стрельницы крикнули:

— Эгей, кто идет?

— А ты будто не видишь?.. — откликнулся Рогулько.

— Ты обзовись, а то вдруг мне блазнится? — отрезал воин.

— Да Рогулько я! — заорал десятник, теряя терпение.

— Ну вот, теперь вижу, что это десятник Рогулько, — невозмутимо донеслось со стрельницы.

Прошло еще изрядно времени, пока ворота начали неспешно растворяться. Воротная стража, два десятка дружинников с копьями, как бы ненароком разобравшись в два ряда, стояла у воротного проема.

Покосившись на них, Шарап спросил у Рогульки:

— Постоялый двор где?

Рогулько молча указал плетью на высокий тын, неподалеку от воротной стрельницы, потом обронил коротко:

— Я щас про вас князю донесу, а там, как он решит; может, захочет послушать из первых рук, каковы дела на Киеве творились в это лето.

Обоз втягивался на подворье постоялого двора, когда на крыльцо обширной избы выскочил хозяин. Приглядываясь, он нерешительно вопросил, у осадившего коня возле крыльца Шарапа:

— Купцы, али кто?..

— Беженцы мы… С Киева… — обронил Шарап, и, увидев, как скисло лицо хозяина постоялого двора, добавил весело: — Да не боись! Сполна заплатим за постой! Прикажи работникам овса и сена на всю ораву, да и людям готовь чего поесть и попить. Бабам и малым постелишь в горнице, а мы уж на дворе спать будем. Да найди купца на лошадей, мы продать хотим лишних. Кони, сам видишь, добрые, сплошь боевые.

Хозяин осторожно сказал:

— Да я и сам могу купить лошадей…

— Э, нет! — Шарап погрозил пальцем. — От тебя едва ли половину цены добьешься… Зови конского барышника! Да еще позови-ка и купца-оружейника, у нас и доспехи лишними оказались…

Бабы и малые ушли в избу, а дружинники с Шарапом и Звягой принялись распрягать, развьючивать и расседлывать многочисленных лошадей. Гвоздило отошел к воротам, и стоял там, задумчиво глядя вдоль улицы. Батута подошел к нему, спросил:

— Опасаешься чего, аль так, пригорюнился?

— Думу думаю… — пробормотал Гвоздило. — Смоленский князь Мстислав ничем не прославился; ни в сечах, ни в междоусобных сварах не замечен…

— Ну, дак то и хорошо! — обрадовано вскричал Батута.

— Оно, не шибко хорошо… — протянул Гвозидло. — А ну как не захочет из-за нас ссориться с таким противником?

— Да кто такой Рюрик супротив Смоленска?! — вскричал Батута.

— Оно так, никто… А ты помнишь хоть одну сечу, в которой бы участвовали смоляне за время сидения Мстислава на Смоленске?

— Ну, не помню… — почему-то уныло обронил Батута.

— Вот то-то и оно… — многозначительно протянул Гвоздило. — Где надо бы и ногой топнуть, и мечом громыхнуть, князь Мстислав или лаской огладит, или золота отсыплет… Что ему помешает нас выдать Рюрику? Кто мы ему?

— Ну, дак надо поскорее коней продать, и рвануть дальше…

— Вот и я думаю… Если князь позовет, вместо его подворья, нырнуть в ворота…

Но тут в конце улицы появился всадник, Гвоздило пробормотал:

— Поздно… Однако, Рогулько один скачет…

Рогулько подскакал, осадил коня, сказал:

— Тебя, Гвоздило, и Шарапа со Звягой князь незамедлительно требует пред очи свои.

Гвоздило пробормотал:

— Мы ж с дороги; устали, промерзли… Нам бы чего горяченького похлебать, да медку по ковшику…

— Князю то ведомо, — строго и веско выговорил Рогулько. — Давайте, на коней — и за мной…

Гвоздило не спеша пошел к коновязи, нехотя бросил Шарапу и Звяге:

— Седлайте коней обратно… Князь к себе требует…

Шарап и Звяга переглянулись. Звяга нерешительно проговорил:

— А может, Рогульку скрутим, да деру?..

Гвоздило пожал плечами, проворчал раздраженно:

— У самого ноги так и зудят, да не похоже, чтобы князь велел нас вязать…

— Ага, про черниговского князя тоже было не похоже, а он Рюриковым прихвостнем оказался… — проворчал Звяга.

Шарап рассудительно сказал:

— К чему ему нас в поруб сажать, шум поднимать на весь Смоленск, народ будоражить? Мы, чай, не тати последние… Вон, у Батуты, все купцы-оружейники в знакомцах. Чай не дадут нас в обиду смоляне. Да уж и слух прошел, что мы знатно с Рюриком бились… Проще сказаться в неведении…

— Ладно, поехали! — решительно бросил Гвоздило. Рогулько в проеме ворот уже кидал на них подозрительные взгляды. — Вот только, щас барышник с оружейником придут… — нерешительно пробормотал Гвоздило.

Шарап засмеялся, проговорил:

— Вот чего-чего, а оружие и доспехи Батута нипочем не продешевит! А о конях пусть дружинники твои торгуются. Поди толк в лошадях знают?

На просторном княжьем подворье, поводья приняли конюхи, отвели коней к конюшне. Рогулько нетерпеливо прикрикнул, на замешкавшихся у крыльца Шарапа и Звягу:

— Да шевелитесь вы! Князь уже за стол сел!

В просторных теплых сенях, отроки приняли шубы, но мечи почему-то не потребовали, и только сейчас у Шарапа отлегло от сердца. Значит, их здесь не считают врагами, и даже подозрительными.