Авалон:Хроники бессмертных - Антон Ермаков

Антон, не обратив внимания на последние Вовины слова, сказал:

— Я бы назвал твой дар «предчувствием смерти».

— Но почему она так бурно на это реагирует? Это будет происходить каждый раз? — спросил Бирюк. — Мы ведь живём в огромном городе, вокруг нас постоянно умирают сотни людей. Почему же она не чувствует сейчас их смерти?

— Слишком много вопросов и слишком мало ответов, — Антон потер свои ладони друг об друга, пытаясь собраться с мыслями. — Это очень странная способность. Я бы сказал, даже немного пугающая. Она затрагивает тайны жизни и её конца, а это всегда было областью, крайне затруднительной для понимания. Откуда мы можем знать? Мы ведь никогда ещё не умирали.

Ветер сильнее завыл за окном — начиналась новая метель. Антон встал, поплотнее закрыл форточку и заговорил уже более деловым тоном:

— Таня может чувствовать смерть — это факт. Она косвенно испытывает те же ощущения, что и умирающий — это тоже факт. Происходит сие не мгновенно — иначе мы бы просто столкнулись с Евгеном в коридоре, когда он убегал. Но задержка невелика — немногим более пяти минут, а может и меньше. Как если бы это была передача данных из России в Америку по оптоволоконным кабелям, проложенным по дну океана. Они совершенны, но даже им требуется некоторое время. Ладно, неважно. — он взмахнул руками, словно фокусник, признававший, что трюк не удался. — Почему она почувствовала именно эту смерть? Возможно, потому, что Марат был очень близко. Или потому, что смерть была мучительной, — скажем так, не по доброй воле… Или почему-то ещё? Одна теория — никакой практики. И, скажу вам откровенно… — Антон облокотился на стол, по очереди внимательно глядя то на Бирюка, то на Татьяну. — Я искренне надеюсь, что в этом вопросе теория так и останется на уровне теории.

— Да уж, — невесело усмехнулась Таня.

— Хотя тема, безусловно, крайне интересная, — пробормотал Антон себе под нос, прикрывая фарфоровой крышкой стоящий на столе чайничек для заварки.

Настасья первой подошла к границе Кленового леса, слегка щурясь от ярких лучей восходящего солнца. Башни и шпили Нифльхейма были окутаны утренней дымкой, а лежащая внизу долина чуть серебрилась от ещё не успевших высохнуть капель росы на изумрудной траве. Сегодня она встала очень рано и, приготовив вернувшемуся к ней на неделю папе завтрак, предупредила его, что возвратится только к вечеру. Пришлось немного слукавить — вроде как она вместе с Малиновской отправилась гулять по центру города. Отец возражать не стал: несмотря на то, что ему, естественно, ничего не было известно о событиях последних дней, он не мог не заметить, что его любимая дочь о чем-то сильно тревожится, хотя Настя держалась из последних сил, поэтому он был вовсе не против, чтобы она развеялась в компании лучшей подруги.

Настасья стояла, красивая и печальная, любуясь восходом, и ветер едва заметно играл с её темными волосами. Плакать она будет потом, когда папа уедет, друзья разойдутся по своим домам, когда захлопнутся все двери и она останется совершенно одна. Вот тогда можно будет залезть в ванную прямо в одежде, врубить горячий душ и долго-долго сидеть вот так, сотрясаясь от рыданий. В душе плакать легче, потому что соленые слёзы смешиваются с обычной водой и не видно, сколько же выплакано на самом деле. Но это только её. Её личное. То, о чем никто никогда не узнает — даже лучшая подруга — потому что на людях плакать нельзя. Потому что она сильная. Всегда. И даже сегодня, когда хочется вырвать сердце из своей груди, потому что оно причиняет одни лишь страдания.

Совершенно неслышно сзади подошёл Антон: он приблизился так тихо, что создалось впечатление, будто он возник прямо из воздуха. Антон остановился рядом с Настей, обернулся, поджидая остальных. Где-то позади плелись Таня с Бирюком, Семён, Слава и Маша, едущая верхом на своей обожаемой медведице, которая, нагнав их по дороге, очень обрадовалась встрече после столь долгого отсутствия. Теперь их осталось только семеро. Семеро и медведь. Звучит, как название какой-нибудь детской книжки — подумал Антон.

Отсутствие среди них Евгения было непривычным, отзываясь грустью и ещё некими странными чувствами, которые невозможно было ни передать, ни объяснить. Хотя в последние дни они и редко собирались полным составом, но никогда ещё не случалось так, чтобы не было лишь одного человека. Каждый из друзей знал, что остальные тоже переживают по этому поводу, но вслух никто ничего не говорил, и оттого создавалось некоторое ощущение тягости и недосказанности, словно это неожиданно вдруг превратилось в какую-то запретную, постыдную тему, о которой никто не хотел вспоминать. Будто их лучший друг сейчас тяжело заболел, и потому не может быть рядом с ними. Надеюсь, что эта «болезнь» оставляет надежду на выздоровление — как-то решил для себя Антон.

— Уж не Алексис ли ждет нас на ступенях? — голос Настасьи, прервав размышления Антона, прозвучал глухо и как-то слегка испуганно.

— Да, пожалуй, он самый, — сказал, приглядевшись, Антон. — Странно, правда? Не так уж и часто он встречает нас у центральных ворот.

— Может быть, ему уже известно о… — Настя не договорила, но и так было понятно, что именно она имеет в виду.

— Возможно, — нехотя согласился Антон. — С тех пор прошло уже пять дней, наверняка какие-то слухи добрались и сюда.

— Каким образом?

— Не спрашивай меня об этом, Насть. Наши друзья владеют странными силами, как, впрочем, и мы сами, и, смею тебя заверить, они способны получать информацию из многих источников. Ведь Сильфида и Флавиус, к примеру, всегда знали, что происходит в нашем мире. Интересно, какова была бы их реакция на всё произошедшее?

Лицо Настасьи стало слишком уж печальным, и потому Антон поспешно произнёс:

— Извини. Не хотел тебя этим огорчать.

Настя тяжело вздохнула, слегка провела кончиками пальцев под глазами и сказала:

— Ничего. Просто… просто тяжело. Не ты виноват. Все так оборвалось. Внезапно. Я как мотылек, понимаешь? Мотылек, который сгорает в пламени свечи. Уже сгорел.

Антон грустно и понимающе смотрел на неё. Пока они вот так стояли вдвоем, озаряемые молодым солнцем, подтянулись все остальные. Малиновская, восседая на Пончике, внимательно разглядывала Настасью, готовую вот-вот заплакать, и не понимала, в чём, собственно, дело: когда они только выходили из дома, подруга находилась в более-менее приподнятом расположении духа. Или это ей только казалось? Маша не успела у неё ничего спросить, потому что Антон вдруг произнёс, повернувшись к Бирюку:

— Вов, узнай у Алексиса, всё ли в порядке? А то мне как-то…