Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная - Маргарет Джордж

— За этим дело не станет, — сказала я. — Он сам себя назовет.

Несмотря на легкие роды, я никак не могла до конца оправиться. В течение долгого времени, когда мне нужно было появиться в зале совета, заглянуть на таможню или проинспектировать верфи, я очень быстро уставала. Едва встав с постели, я уже валилась с ног. К тому же у меня пропал аппетит.

— Ты должна есть, — строго сказал Олимпий, — иначе твое молоко будет жидким.

Убедившись, что выкармливание близнецов пошло мне на пользу и способствовало выздоровлению, он стал рьяным противником найма кормилиц и твердо уверовал в то, что все женщины, даже царицы, должны сами кормить грудью своих детей.

— Да понимаю, понимаю. Просто я не хочу суп из осьминога…

Я оттолкнула тарелку.

— Нет ничего лучше осьминога! Щупальца придают силы.

— Осьминогу, может, и придают… — Запах был ужасный. — Пожалуйста, не надо его больше!

— Ты испытываешь мое терпение!

Он присел рядом на скамеечку для ног и взял меня за руку, вглядываясь в мое лицо. Я хорошо его знала и поняла, что за хмурым видом лекаря скрывается обеспокоенность.

— С малышом все хорошо, — осторожно начал он.

— Олимпий, а что не так со мной? — вырвалось у меня.

— Я не знаю, — признался он. — Вынашивание ребенка, роды — все это очень сложно и представляет собой великую тайну. А чем сложнее процесс, тем больше возможности для… нежелательных осложнений. Нет, ничего страшного с тобой не происходит, ты просто медленно восстанавливаешь силы. Но, возможно, тебе больше не стоит… не следует…

— Иметь детей, — закончила я за него.

— Именно это я и хотел сказать. Правда, мужчины, с которыми ты имеешь дело, склонны производить их на свет как можно чаще!

— Между прочим, я теперь замужняя женщина, и нечего говорить о «мужчинах, с которыми я имею дело», словно храмовая блудница из Канопа.

— Зато твой новый… э-э… муж… порой ведет себя как завсегдатай подобных заведений.

Он всегда недолюбливал Антония и не скрывал этого. Однако Олимпий знал его понаслышке, а видел только в Риме, почти пять лет назад, да и то издалека. Он изменит свое мнение, когда Антоний вернется. Когда Антоний вернется…

— Оскорбляя культ Диониса, ты оскорбляешь покойного царя, моего отца, — заметила я.

Что бы там ни думали римляне насчет вакхических песен и танцев, это религиозный обряд. Они вообще считали неприличными и танцы, и театр, и актерское ремесло… Хвала богам, Антоний не такой!

— Прости меня, — сказал Олимпий. — Очевидно, мне с моим сухим научным складом ума не дано проникнуться возвышенной поэтической сутью мистерий Диониса. Но с точки зрения здравого смысла обывателя, каковым я являюсь, мистерии есть не что иное, как вульгарные пьянки, облагороженные традицией и возведенные в ранг ритуала.

Я рассмеялась.

— Я рада, что мой врач — человек с пытливым умом. Значит, он всегда будет искать средство от недугов, опираясь на «здравый смысл». Ты вот что скажи: неужели в том твоем саду нет ничего, что могло бы мне помочь?

— Может, что-то и найдется.

— А твоя жена Доркас интересуется медициной? — спросила я, задумавшись об этой особе.

Олимпий упорно отказывался приводить ее на наши встречи, и мне так и не удалось составить о ней ясное представление.

Он поморщился, словно я совершила недопустимое посягательство на его личную жизнь. Ну конечно, ему можно обсуждать моих мужей, мои вкусы, мои привычки — даже постельные! — а мне и поинтересоваться нельзя. Ох уж эти врачи!

— Нет, — кратко ответил он. — Нет, ее очень интересует литература. Гомер и тому подобное. Сравнение разных версий.

Он выглядел смущенным.

— Она, наверное, очень умна. Все-таки странная вы пара — врач и исследовательница литературы.

— Да уж не более странная, чем умнейшая женщина в мире и невежественный солдафон, думающий только о боях да о попойках. В некоторых отношениях Антоний недалеко ушел от северных варваров с их диким пением, драками и пьянством у костров.

— Ты и впрямь совсем его не знаешь, — проворчала я.

— Ты искренне хочешь сказать, что мое описание не соответствует действительности? — спросил он, поднявшись на ноги. — Но это не важно: я знаю, что он делает тебя счастливой, и потому молюсь о его благополучном возвращении.

Уже у двери Олимпий задержался и обернулся.

— Я пришлю тебе лекарство из моего сада. Но смотри: принимать будешь регулярно, без капризов!

Казалось, все силы природы сосредоточились на морской стихии, не оставив ничего на мою долю. День за днем я послушно отдыхала в своей комнате, пила противное зелье Олимпия, изготовленное из щепотки молотой мандрагоры, растворенной в соке капустных листьев, и наблюдала за тем, как шторм обрушивается на основание маяка и норовит сорвать корабли с якорных канатов. Созерцая буйство стихии, я мечтала о том, чтобы молния, родовая эмблема Птолемеев, влила в меня свою яростную энергию. Пока же все шло своим чередом — зимние вечера, игры, музыка и неугомонные дети, никогда не дававшие мне соскучиться. Моя ручная обезьянка залезала ко мне в постель, теребила меня и стаскивала одеяло. Мне даже пришлось шлепнуть ее по длинным цепким пальцам. Впрочем, она вела себя так, как положено животному, — что взять с обезьяны?

От Антония вестей по-прежнему не было.

Зато были новости из Рима. После поражения Секста Октавиан официально провозгласил, что он покончил с гражданскими войнами, завершив дело, начатое Цезарем. Об этом было торжественно объявлено на Форуме. Поскольку за победу над соотечественниками триумфа не полагалось, а побед над иноземцами за Октавианом не числилось, он удостоил сам себя нового обряда, именуемого овацией. Чествовали его довольно сдержанно, но присвоили право постоянно носить лавровый венок. До него такое отличие имел один Цезарь.

Лекарство, которое велел мне принимать Олимпий, зачастую лишало меня сна или насылало яркие беспокойные сновидения. Однажды ночью, когда маленькому Филадельфу было почти сорок дней, я увидела сон — или это было видение, — в котором мне предстал Антоний, окруженный мертвыми телами и какими-то черными сухими корягами, разбросанными по усеянному камнями поле. Он полз, перебираясь и перекатываясь через них, словно это были разбросанные бревна и жерди, какие я видела в Армении, — заготовки для боевых машин. Только теперь все они или сгнили, или обуглились, ни на что не годились, а Антоний на огромном поле, расстилавшемся под бесцветным небом, находился в полном одиночестве.