Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству - Николай Манвелов

Экенберг был вызван к адмиралу. Когда он предстал перед ним и узнал, что его обвиняют в приставании к гимназисткам, то тут же улыбнулся, чем страшно рассердил главного командира. Но все же ему удалось убедить его, что такое обвинение ни с чем не сообразно. Адмирал, оглядывая Экенберга, легко поверил в это, так как уж слишком к его облику не подходила роль дамского ловеласа. Он был отпущен с миром, но ему рекомендовали избрать другой путь для возвращения домой».

А вот прапорщик по морской части Карл—Гарри-Герберт Эрнестович Гильбих отличился тем, что. пошел в атаку на адмирала! Дело было на строевых учениях во время сборов офицеров запаса. Как вспоминает сослуживец Гильбиха:

«На учение неожиданно прибыл командир порта, и желая проверить, насколько прапорщики запаса подготовлены к строю, вызвал первого попавшегося и приказал провести перед собою взвод. Гильбих так ошалел от неожиданности, что у него из головы мигом вылетело все то немногое, что он усвоил из команд. Но адмирал ждал, и что–то надо было предпринять, чтобы взвод двинулся вперед. Тогда бедный Гильбих, от отчаяния выхватив саблю из ножен, взмахнул ею и крикнул: «За мной, ребята!» За что и был посажен на гауптвахту».

Адмирал Оскар Викторович Старк, согласно сведениям автора романа «Цусима» Алексея Силыча Новикова—Прибоя, носил среди матросов титул «адмирала–старьевщика»:

«Его заедала хозяйственная мелочность. Иногда он шел по делу, иногда просто прогуливался по территории порта и, как одержимый, разыскивал всякую дрянь. Тогда матросам лучше не встречаться с ним. Он останавливал их и приказывал следовать за ним. По пути они собирали замеченные им валявшиеся ржавые болты, гайки, куски железа. Адмирал ворчал на портовое начальство за его нерадивость. Но к концу обхода он с гордостью шагал во главе потешной свиты и был доволен, что исполнил долг перед родиной. Не зря, значит, казна выплачивает ему огромное жалованье. А матросы несли за ним ненужное барахло и перемигивались между собою».

Адмирал Иван Иванович Шанц, как говорили, завоевал свое положение нахальством. Вот что вспоминал моряк–художник Алексей Петрович Боголюбов:

«Капитан Шанц был моряк практический, прекрасный, служив в Англии и на торговом флоте Финляндии, откуда был родом, и назывался фон Шанц. Будучи сыном кузнеца, авторитет он себе завоевал нахальством со всеми, так что его все боялись. Вор он был первоклассный, ибо, как слышно и видно было по его жизни, сильно нагрел себе лапы в Америке при постройке «Камчатки»[300], да и в походе, как говорили товарищи, везде крал — то с угля, то с продовольствия команды. Стоит «Камчатка» в Палермо, в гавани. Двор живет на вилле у графини Бутерра. Конечно, офицеров изредка, а командиров очень часто приглашали на вечера и обеды. Все оделись в штатское платье, а Шанц все являлся в вицмундире или форменном сюртуке. Царица это заметила, и обер–камергер граф Шувалов сообщил ее замечание капитану, на что он с полным хладнокровием отвечал: «А сшейте мне фрак, так я буду его надевать». Что делать? Тогда гофмаршал прислал к нему портного, и Яню (как его звала супруга) одели за дворцовый счет».

А это отзыв директора канцелярии Морского министерства тайного советника Манна:

«Великий князь Генерал–адмирал[301] был в Кронштадте, у его величества завтракали на пароходе, и Иван Иванович с горечью видит, что большой кусок вестфальской ветчины остался к концу завтрака почти не тронутым. «А что, Самуил Алексеевич, — спрашивает Шанц Грейга, который в то время был адъютантом у Великого князя и распоряжался завтраком, — как вы думаете, может русский адмирал иметь такую ветчину у себя на столе дома? А то весь этот отличный кусок съедят вот эти хамы», — сказал Шанц, указывая на придворных лакеев. «Вероятно», — отвечал Грейг. «Могу ли я взять этот кусок к себе домой?» — спросил Шанц и, когда получил разрешение, был очень доволен, что отбил таким образом добычу у «хамов»».

Стоит, правда, напомнить еще несколько небезынтересных фактов из жизни Шанца. Русский язык он начал изучать только в 20 лет, однако выучил его настолько совершенно, что оставил интересные мемуары, написанные отличным литературным языком. Помимо русского, он владел также французским, английским, немецким и шведским языками. В последние годы жизни адмирал стал изучать итальянский язык.

Но наиболее интересной фигурой Российского Императорского флота второй половины XIX в. современники почти единодушно признавали многолетнего управляющего Морским министерством Николая Карловича Краббе.

Начнем с того, что он искренне считал себя русским человеком, несмотря на фамилию и происхождение.

«Как–то Краббе прослышал, что за глаза его называют «немчурой», и страшно обиделся.

— Помилуйте! — воскликнул он. — Ну, какой же я немец? Отец мой был чистокровный финн, мать — молдаванка, сам я родился в Тифлисе, в армянской его части, но крещен в православие. Стало быть, я — природный русак!».

Краббе отличался необыкновенной доступностью, в кабинет к нему входили без доклада. Был он «православным и русаком до мозга костей, со всеми достоинствами и недостатками, свойственными нашей нации». Правда, все отмечали, что Николай Карлович был «несколько эксцентричен в выражениях». И, добавим, не только в выражениях. Например, адмирал обладал огромной коллекцией артефактов эротического характера — картинок, статуэток и т. д.

Дела он вел, прямо скажем, несколько нестандартно, пользуясь, однако, полнейшим доверием Генерал–адмирала Великого князя Константина Николаевича. Рассказывает тайный советник Манн:

«В халате, без галстука, с расстегнутым воротом рубахи, в туфлях, с собаками у ног, восседал он в мягком кресле за письменным столом, принимая и доклады, и посетителей. Доклады беспрестанно прерывались, самые разнообразные личности встречались в кабинете: министры, члены Государственного совета с мелким чиновником, адмирал с мичманом, поп с актером, подрядчик, заводчик со своим конкурентом. Краббе со стаканом «кронштадтского» чая (с лимоном) слонялся по кабинету, осыпая всех прибаутками, анекдотами, большей частью «скоромного» содержания, и в тоже время подписывал бумаги.

«Нам ведь скрывать нечего, — говорил общительный министр на сомнения, высказываемые его подчиненными в правильности такого странного ведения государственных дел. — Запрещенного не делаем и никого не надуваем. Милости просим, смотрите и слушайте»».