Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству - Николай Манвелов

Униформа для кадет Морского кадетского корпуса менялась достаточно часто. Существует, например, фотография, сделанная в 1901 г. про случаю празднования 200–летнего юбилея Корпуса. На ней изображено 15 воспитанников в мундирах различных эпох.

Например, в 1817 г. список предметов обмундирования гардемарин, отправлявшихся в заграничное плавание на бриге «Феникс», выглядело следующим образом: две куртки, два галстука, суконныe брюки, три пары летних брюк и кивер. Кроме того, гардемарину полагался тесак, фуражка, шинель, тюфяк с подушкой и одеялом. К «белью» относили шесть рубах, три пары подштанников, четыре простыни и три «наволоки» (наволочки). Завершали реестр четыре пары чулок и три пары сапог.

Форма для воспитанников Морского корпуса окончательно была установлена в 1907 г. инструкцией его директора, контр–адмирала Степана Аркадьевича Воеводского, будущего адмирала и Морского министра в 1909–1911 гг. В зависимости от случая, кадеты носили отпускную, домашнюю (для стен корпуса вне строя и работ), рабочую либо строевую форму. Отпускная включала мундир, черные брюки, фуражку, малые сапоги и шинель с башлыком либо без оного. В случае особенно трескучих морозов надевались наушники.

Домашняя форма предполагала синюю фланелевую рубаху, черные брюки и малые сапоги, а рабочая — белую, рабочую рубаху, белые штаны и все те же малые сапоги.

Строевая форма Корпуса от рабочей отличалась мало. При ней носилась патронная сума и винтовка (фельдфебелям из гардемарин полагался револьвер).

Кадеты носили обычную бескозырку с надписью на ленте «Морской корпус», а фельдфебели — фуражку с кожаным козырьком.

Если гардемарина производили в унтер–офицеры, то он получал на погон желтые с красными кантами нашивки; в том случае, если он уже был в чине вице–унтер–офицера, то снизу погона добавлялась еще одна нашивка, золотая. Кожаный темляк на палаше заменялся серебряным офицерским.

Отметим, что гардемарины к отпускной форме добавляли портупею, палаш (фельдфебели — офицерскую саблю и белые перчатки) и темляк. Холодное оружие давало право гардемаринам задирать младших офицеров–армейцев, слабо разбиравшихся в системе морских званий. Вот пример из повести Сергея Адамовича Колбасьева (также выпускника Корпуса) «Арсен Люпен»:

«— Моряк! — вдруг окликнул его картавый голос, и он остановился. Прямо перед ним стоял с иголочки одетый, несомненно, новоиспеченный, прапорщик какого–то четыреста двадцать седьмого пехотного полка.

— Честь полагается отдавать.

У прапорщика были голубые глаза навыкате и вообще не слишком умный вид. Можно было попытаться его разыграть:

— Прошу прощения, я не моряк, а старший гардемарин.

Прапорщик явно не понял, что к чему, но все же решил поднять брови:

— А что из этого, собственно говоря, следует?

— Собственно говоря, — строгим голосом повторил Бахметьев, — из этого следует, что я старше вас и что вам первому надлежало меня приветствовать.

— Позвольте. — начал было прапорщик, но рукой в белой перчатке Бахметьев его остановил:

— Вам не мешало бы знать, что флотский чин мичмана соответствует чину поручика и что старший гардемарин, чин, предшествующий мичманскому, есть не что иное, как подпоручик.

Для большей убедительности положил руку на палаш[296] с офицерским темляком и кивнул головой:

— Будьте здоровы.

Сошло. Определенно сошло. Прапорщик так и остался стоять с разинутым ртом. Лихо было сделано! Но внезапно Бахметьев замедлил шаг. Это опять была та самая гардемаринская лихость, черт бы ее побрал».

Начальство, естественно, старалось бороться с кадетской вольницей в обмундировании. Так, инструкция от 1907 г. включала в себя статью, запрещавшую носить золотые пуговицы и офицерские галуны, шелковые галстуки, кашне, кольца и перстни, браслеты, галоши, лакированные ботинки, а также трости и зонты. Добавим, что гардемаринам строжайше запрещалось посещать рестораны, кафе и казино, хотя молодые люди всячески старались обходить этот запрет.

Впрочем, не за одними гардемаринами следило недреманное око начальства. Например, в мае 1867 г. «наставник–наблюдатель» Морского корпуса, начальнику которого была подчинена и Николаевская морская академия, капитан 1–го ранга Николай Никанорович Тыртов письменно напомнил слушателям академии о том, что они «приглашаются приходить на лекции, строго соблюдая установленную форму относительно длины и прически волос».

А вот как реагирует начальник Учебного отряда подводного плавания, герой Русско–японской войны Эдуард Николаевич Щенснович на недочеты в обмундировании молодых мичманов. На дворе 1906 г:

«В те времена морские офицеры должны были носить сабли на крючке портупей, что было не всегда удобно, особенно при надетом сверху пальто, а потому молодежь обычно стремилась волочить их по земле.

Сняв пальто, мичманы забыли прицепить сабли на место и, взяв их в руки, так и вошли в адмиральский номер.

Не успели они закрыть дверь и начать рапорт, как возмущенный такой дерзостью и полнейшим отступлением от правил формы одежды адмирал яростно закричал:

— Как вы смеете являться ко мне в таком виде?! Кто вы такие? Мичмана или гусары?».

Визит к Щенсновичу окончился гауптвахтой. А все потому, что молодые офицеры забыли о том, что

экс–командир эскадренного броненосца «Ретвизан», «строгий к себе и другим. не допускал никаких отступлений от требований устава и правил ношения формы одежды — все замечал, все видел».

Глава 16. Чудаки в морских погонах

О чудачествах некоторых офицеров Российского Императорского флота в обществе ходили легенды. В этой главе мы попробуем рассказать о наиболее знаменитых чудаках, носивших русский морской мундир.

Потомок «полудержавного властелина» Алексашки Меншикова, светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков был известен как острослов и автор массы каламбуров. Кроме того, это был, возможно, один из немногих полных адмиралов XIX в., не имевший ни малейших следов военно–морского образования (впрочем, ни кораблями, ни эскадрами он так и не командовал). Это, однако, не помешало светлейшему князю занимать пост начальника Главного морского штаба империи.

Мнение современников об Александре Сергеевиче не было единообразным.

Так, император Александр Первый считал, то у Меншикова «душа чернее сапога», а ум есть «лишь для того, чтобы кусаться». Русский поэт и партизан Отечественной войны 1812 г. Денис Васильевич Давыдов возражал, что светлейший князь «умел приспособить свой ум ко всему». По мнению же управляющего Морским министерством Ивана Алексеевича Шестакова, Александр Сергеевич был человек, «необычайно ловко мывший грязное белье дома» и «не грешивший снисходительностью к людям».