Под Андреевским флагом. Русские офицеры на службе Отечеству - Николай Манвелов

Мнение современников об Александре Сергеевиче не было единообразным.

Так, император Александр Первый считал, то у Меншикова «душа чернее сапога», а ум есть «лишь для того, чтобы кусаться». Русский поэт и партизан Отечественной войны 1812 г. Денис Васильевич Давыдов возражал, что светлейший князь «умел приспособить свой ум ко всему». По мнению же управляющего Морским министерством Ивана Алексеевича Шестакова, Александр Сергеевич был человек, «необычайно ловко мывший грязное белье дома» и «не грешивший снисходительностью к людям».

Многие моряки вошли в историю благодаря любви к различным животным.

Контр–адмирал и командир Ревельского порта Павел Николаевич Вульф души не чаял в своей собачке:

«Адмирал не разлучался со своим мопсом, и, когда ездил на дрожках в свое управление, неизменно сажал его рядом с собой. Они даже как будто походили друг на друга, как это иногда бывает с любимыми псами. И так этот мопс привык каждое утро ездить на службу, что когда однажды адмирала вызвали в Петербург, он в обычный час самостоятельно отправился в управление, пролез в подъезд и направился в кабинет. Дежурный, увидя его, подумал, что адмирал идет сзади, и широко раскрыл двери. Мопс спокойно и важно вошел в кабинет и, как часто бывало, вскочил на кресло у письменного стола и на нем расселся. Однако когда увидели, что больше никто не идет, и выяснилось, что командир порта уехал, бедного пса вежливо выставили. Этот случай быстро распространился по порту и, несомненно, послужил к прославлению адмиральского любимца».

Лейтенант Владимир Вильгельмович Витгефт был известен тем, что в годы службы на минном крейсере «Доброволец» жил в одной каюте с. совой. Вот что рассказывал об этом его сослуживец Гаральд Карлович Граф:

«Как–то раз он вернулся под утро на миноносец, держа на руке большую сову, которую водворил у себя в каюте. Это всем нам не очень понравилось, так как каюты выходили в кают–компанию, а сова издавала очень неприятный запах, который проникал во все помещения. Поэтому Витгефту было поставлено условие, что он всегда будет держать запертой дверь своей каюты. Неизвестно, чем сова покорила сердце Витгефта, так как она была очень злая и всегда норовила клюнуть своим острым клювом. Все же она прожила у Витгефта добрых две недели, и мы по утрам осведомлялись у него, не было ли перепалки с его «сожительницей». В конце концов перепалка и произошла: сове, видимо, надоело сидеть в каюте, и она внезапно напала на своего хозяина и его пребольно клюнула. Тот так перепугался, что решил от нее избавиться, и она была «списана», т. е. ее вынесли с миноносца и посадили на ближайшее дерево. Надо думать, что к полному удовлетворению совы».

Были и «специалисты» по другим домашним животным.

Контр–адмирал Михаил Федорович Лощинский находил душевное равновесие в разведении свиней.

Причем занимался этим делом, как говорится, без отрыва от основного производства. Рассказывает капитан 1–го ранга Владимир Иванович Лепко:

«Всю свою службу Лощинский провел на Черном море. Он в то же время был и хуторянином и. на свою службу во Флоте всегда смотрел как на удобное средство к улучшению своего хутора. почему во всех стадиях своей служебной карьеры он ухитрялся очень искусно пользоваться служебным положением и властью для утилизации матросов своего экипажа в качестве даровых рабочих, для насаждения арбузов и винограда на бахчах своего хутора, куда они транспортировались обычно по железной дороге за счет казны.

Матросы употреблялись им также для приспособления коридоров и трюмов большого корабля[297], которым он командовал, под сушку говяжьих костей, собираемых им лично и его агентами со всей эскадры. Кости эти, высушив в недрах своего корабля, он ухитрялся также каким–то казенным способом пережигать и в качестве удобрения посылать на свои поля.

Любовь к огородничеству и разведению свиней была развита в почтенном адмирале до того, что всюду, где бы он ни был, он был как бы центром массы на свободе гуляющих свиней».

Добавим, что Лощинский был известен как автор приказа о спуске на своем флагманском корабле адмиральского флага «для непривлечения внимания неприятеля» — именно такая формулировка была записана в его флагманском журнале! Вспоминает адмирал Николай Оттович фон Эссен:

«Лощинский был назначен[298] из Черного моря, специально как знаток минной обороны. Он оказался стариком, неспособным ни к какой активной деятельности и всегда проявлявшим явное отвращение ко всякой опасности, даже при самых ничтожных военных операциях. Это, впрочем, не помешало ему быть награжденным Золотым оружием (шутники говорили, что надпись должна быть не «За храбрость», а «На храбрость») за канонаду, открытую им по неприятельским пароходам, заградившим, однако, часть выходного фарватера».

А вот генерал–майор по Адмиралтейству Владимир Александрович Попов был поклонником домашней птицы, вернее — кур. И привычкам своим не изменил даже с назначением командиром крейсера 1–го ранга «Владимир Мономах», которому суждено было в составе других кораблей эскадры вице–адмирала Зиновия Петровича Рожественского погибнуть в горниле Цусимской катастрофы. Вот что говорили о нем соплаватели:

«Из него вышел бы хороший фермер. Недаром на всех остановках, где только можно было, он скупал кур. Он относился к ним с особой любовью и не давал их резать даже для кают–компании, хотя и знал, что офицерам иногда приходится питаться плохо. К приходу в Цусимский пролив на судне накопилось множество кур. Клетки с птицами ярусами стояли на полуюте, висели над полубаком на штангах, прикреплялись по сторонам на леерах между шлюпбалками. Военный корабль превратился в курятник».

Лейтенант Андрей Алексеевич Экенберг (сослуживцы считали его человеком несколько не от мира сего) однажды, по словам все того же Гаральда Карловича Графа, чуть не был обвинен в растлении малолетних женского пола:

«… Лейтенант Экенберг — небрежно одетый, рассеянный и добродушный человек. По улицам он ходил, мурлыча что–то под нос и имея под мышкой большую коробку из–под гильз, в которой было все необходимое для набивания папирос. Когда ему хотелось закурить, он останавливался перед ближайшим подоконником, ставил на него коробку и невозмутимо начинал набивать папиросу. Когда папироса была готова и закурена, все укладывалось обратно в коробку, и путь продолжался. Не помню, где он тогда служил, но его путь лежал мимо здания женской гимназии, и его шествование часто совпадало с моментом выхода гимназисток на улицу. Присутствие барышень мало стесняло Экенберга, и он не менял своей привычки — останавливался и производил набивание папиросы. Это, конечно, сильно забавляло гимназисток, да и вся его фигура была очень комичной, так что они над ним подсмеивались. Скоро и зоркие глаза классных дам заметили несуразную фигуру Экенберга. Они были уверены, что он совершает свое хождение мимо гимназии с целью смущать гимназисток. Во всяком случае, с их точки зрения это было неприличным. Пожаловались начальнице. Та заволновалась, что какой–то морской офицер «пристает» к гимназисткам, и пошла жаловаться адмиралу Вирену[299].