Тысячеликий демон - Ростислав Левгеров

Ашант призадумался, и было видно, что даже это дается ему с трудом.

– Не помню, – сказал он, вздохнув. – Не знаю. Ничего не могу тебе сказать, друг, хотя спасибо тебе за беспокойство. Может я устал? Бывает так, что ты в какой-то момент чувствуешь, что всё вокруг тебе надоедает и просто смертельно утомляет.

– Не знаю, – сказал Тумур, покачав головой. – Никогда такого со мной не было.

Подошел, пошатываясь, Берюк и грузно плюхнулся рядом. В руках его был бурдюк с вином.

– О чем вы, уважаемые? – икнув, спросил старый нукер. В свете костра ярко блестела его лысая голова, будто намазанная маслом. И, не дождавшись ответа, сказал, толкнув локтем Ашанта. – О тебе разговор, да?

– Да, о нем, Берюк-гай, – сказал Тумур, недовольно косясь на незваного гостя.

– Молод ты, Тумур-гай, – перехватив его взгляд, с усмешкой произнес Берюк.

– Молод?

– Молод, молод… уж прости меня. Ты, согласись, уступаешь Ашанту в славе воина. Кто для нас Ашант?

– Для нас? – переспросил Тумур. – Друг…

– Нет, – помахав перед собой рукой, словно отгоняя мух, прервал его Берюк. – Кто для нас, адрагов, Ашант? Не знаешь? А я – знаю! Знаю это давно, иначе непременно перерезал бы ему глотку, – я, знаешь ли, не люблю проигрывать. Ашант – это воин. С головы до ног, каждой частицей тела, каждой мыслью, – воин. Идеал, к которому стремятся. Разве ты не видел, как смотрит на него молодежь? Если у кого спросишь – кто твой кумир? скажут – о, это Ашант-гай!

– Ты преувеличиваешь, уважаемый, – сказал Тумур, снимая с костра зайца.

– Ничего я не преувеличиваю! Нет! Ты видел – я убил сегодня пять человек. В наших рядах завелось пять трусов! Почему так? А потому что люди боятся. Боятся еще и потому, что видят в лицах друг друга неуверенность, они задумываются: правы ли они, идя с мечом на братьев по крови? В поисках ответа, они надеются на тех, на кого привыкли равняться – и что же? Увы, Ашант сам не свой. Это не его вина, ибо каждого может посетить хандра, и к тебе она когда-нибудь придет, дорогой Тумур-гай. Хандра всегда рядом с теми, кто много отдает сил чему-то одному.

– Ты пьян, Берюк-гай.

Но старый нукер не слушал Тумура. Вынув пробку и небрежно отхлебнув из бурдюка, он опять икнул, бросил его в сторону в сторону и лег на спину.

– Я помню многих ханов, – сказал он, глядя на звезды. – Наурбека и его брата Хучжина – отца Хайсы. Оба правили хочшами – так мы называли себя прежде. Сейчас это слово уже позабыто. Адрагами мы звали южан – Талгат их потомок. Хочши, ведомые Наурбеком и Хучжином, погибшего еще совсем молодым (Хайсе, наверное, было лет десять, а мне и вовсе пять), покорили и адрагов и многих других. Потом мы опять разошлись, так как собаки гхурры, плетя интриги, рассорили нас, развели по разные стороны. Наурбека убили на наших глазах предатели, продавшиеся гхуррам. Но Хайса не забыл этого. Хайса был истинным повелителем. Жестоким, но справедливым. И своим. Он пировал с воинами и не считал это зазорным. Его дальний родственник Габа был таким же. Славные были времена. Я помню, как спьяну мы боролись с Хайсой, и с Габой. А потом пили вино на костях ублюдков гхурров. Да, мы им в основном проигрывали, ну и что? Но однажды мы победили – великий был день! А в чем ошибка Барха?

– Поосторожней со словами, уважаемый, – сказал Тумур, нахмурившись.

– Не перебивай! Я стар, я видел столько битв, сколько вам и не снилось! Пускай Барх убьет меня – не думаю, что он такой глупец! Он жесток до крайности, и… и всё! Он наказал трусов, наказал – Небесный свидетель – справедливо. Но у него нет души, такой, какая была у, провалится мне на этом самом месте, Хайсы, Габы! Он сидит в своем шатре и молчит и пялится на свой меч, пялится так, будто хочет спросить у него совета.

– Помолчи, пожалуйста…

– Я не боюсь смерти, Тумур. Не знаю даже, чего я боюсь, но смерти – точно нет. Ты думаешь, от кого я пришел? Да от него, от повелителя.

– И он слушал тебя? – спросил Тумур. – Ты сказал ему всё, что сейчас говорил нам?

– Да.

– И что он тебе ответил?

Берюк сел, выхватил у грызшего с отрешенным видом Ашанта заячью ногу, понюхал ее, и произнес:

– Он сказал довольно умные слова: "Великий хан должен славиться не пьянством, а победами". И добавил, что если бы его отец не выиграл ни одной битвы, и не покорил бы ни одного народа, то его бы никто не знал – между тем, в Нижнеземье Хайсу знают именно как покорителя народов и создателя могучего Адрагского ханства, а не как хорошего парня. Предстоящая битва всё поставит на свои места: "Покажу доблесть и выиграю – люди, несмотря на все мои недостатки, пойдут за мной; проиграю – умру".

– Что значит – умру?

– Это значит, что в случае проигрыша, он не намерен жить. Он сам убьет себя. Таков его девиз: всё или ничего.

Барх вёл свою армию уже три дня, направляясь на юго-восток, всё дальше от Крина, вглубь сухой, засушливой степи. Ехали быстро – Барх хотел первым достигнуть истока реки Баж, и, расположившись в том богатом дичью краю, спокойно ожидать вестей от Алпака и Кадыра. По-прежнему находясь в полном неведении относительно планов Талгата, он всё же не сомневался, что мятежный ван тоже готовится к схватке.

Битва могла произойти где угодно, однако искать врага в крайне неприветливой южной степи, в которой часто дули пыльные ветры, неразумно. Многотысячная армия должна питаться, пить воду, и в этом смысле плоскогорье Баж, полное ручьёв и мелких озёр, являлось единственно подходящим для этой цели. Первый достигший его, получал, кроме того, стратегическое преимущество – в холмистой местности легко можно было занять удобное и выигрышное положение относительно неприятеля.

Конечно, Талгат тоже понимал это, и шансов разместиться на плоскогорье первым у него было гораздо больше из-за близости его родного улуса. В этом случае Барх рассчитывал на неожиданность, внезапность.

На четвертый день, когда до Бажа оставалось два дня пути, авангард заметил на горизонте три точки. Барх лично возглавил небольшой вооруженный отряд, выехавший навстречу так и не сдвинувшимся с места объектам.

Ими оказались три сильно обезображенные, высушенные солнцем головы, воткнутые на копья. На земле валялись остатки окровавленной рваной одежды, помятый колчан и нож. Серебряный нож, с искусно отделанной рукоятью, убийцы оставили преднамеренно, – Шайтан узнал его, – нож принадлежал Кадыру.

Сделанное открытие расстроило Барха – судя по состоянию голов, Кадыр погиб не меньше недели назад, а значит в плоскогорье их уже давно поджидают. На совете все сошлись во мнении, что столь вызывающее поведение Талгата говорит о его возросшей уверенности в своих силах. А уверенность ему может придать только поддержка всех южных ванов.