Тысячеликий демон - Ростислав Левгеров

Вороны-падальщики летали над полем с ужасным карканьем, и ни одна не осмеливалась опуститься вниз. Изредка, самые храбрые, все же начинали осторожно, подолгу паря в воздухе, подлетать к трупам, всё еще скрытым от глаз за небольшой возвышенностью, но неизменно стрелой возвращались в небо.

Что-то пугало их – в этом не было никаких сомнений. Это мог быть и запах, ставший почти невыносимым. Причем, его нельзя было назвать отвратительным; скорее он был удушающим, каким-то затхлым, пыльным; этот запах, действительно чем-то напоминавший скисшее бельё, в то же время вызывал ассоциации с чем-то древним, всеми забытым и внушал неотчетливый страх.

Барх остановился и спрыгнул с коня. Ужасное место все еще закрывал холм.

– Возможно, там мы увидим нечто такое… – Барх умолк, подбирая нужное слово, при этом как-то странно поглядывая на свой черный меч, будто он причинял ему неудобство. – В общем, у кого нервы в порядке, можете идти со мной.

Послышались смешки и бравурные возгласы.

– Вы зря так, – сказал Барх. – Посмотрите – если даже птицы боятся того, что там есть, что говорить о нас?

– Но ведь разведчики не испугались? – сказал кто-то.

– Это было час назад, – ответил Барх. – За это время могло многое измениться.

Только увидев павших, несчастный Аюн запричитал – в поле и правда находились его люди, спешившие воссоединиться с основными силами. Его не пустили к ним и увели подальше. Но инцидент с Аюном мало потревожил остальных, ибо всех поглотило поистине удивительное зрелище.

Все пять сотен были как живые. Такие живые, что стоит лишь помахать рукой, как они обернутся и возрадуются долгожданной встрече. Смерть – откуда бы она ни пришла – настигла их в момент привала. Вожди совещались, вглядываясь вдаль; воины по большей части расселись на земле; стреноженные кони паслись; часовые с копьями скакали по периметру лагеря – один из них стоял прямо перед Бархом и хмуро смотрел, казалось, в глаза каждому, кто находился рядом с ним. Они умерли мгновенно, будто по мановению волшебной палочки, и, несмотря на всю их кажущуюся одушевленность, никто ни секунды не сомневался, что сын Аюна и его дружина пали жертвами каких-то демонических сил.

– Когда мы слышали Песнь Смерти? – мрачно спросил Барх. – Вчера?

– Вчера вечером, повелитель, – ответил Берюк.

– Он и убил их… – пробормотал каган.

– Кто? – спросил Берюк.

– Неважно. Нам надо покинуть это место, сейчас же.

Кто-то – кажется, это был Кайгадырь, – бросил в толпу мертвых изваяний камешек. И в этот миг время словно остановилось. Пустяковый поступок вдруг привлёк к себе всеобщее внимание. Барх смотрел на летящий камешек с превеликим ужасом. А он летел плавно, медленно…

Камешек попал плечо в одного из сидящих на земле воинов – его голова мягко, веером рассеивая засохшую плоть, слетела с плеч, врезалась в соседа…

Оба – одновременно – рассыпались в мельчайшую, легкую, как пёрышко, пыль. Пыль потекла по долине, окутывая рушащиеся фигуры.

– Все прочь! – заорал Барх. – Бегите, иначе нам смерть!

В мгновение ока воинство развернулось и ринулось назад. Смертоносный прах уже взлетел на высоту птичьего полета. Кто-то в страхе закричал: "Вороны падают! Вороны падают замертво!!!"

Кочевники в панике покидали проклятое место. Все, кроме Аюна. Обезумевший ван с истошным воплем развернул коня и помчался навстречу своей смерти и никто не подумал его остановить.

Таинственная гибель дружины Ариока (сына Аюна) выбила из колеи видавших виды кочевников. Воины были напуганы, боевой дух основательно упал. А после прозвучавшего в небе, ближе к вечеру, зловещего звука, который все именовали Песнью Смерти, люди уже заворчали. Одни говорили, что небеса разгневаны и призывали принести обильные жертвы великому Туджеми, другие – самые смелые – осторожно уговаривали присоединиться к Талгату, который, как известно, чтил предков, и придерживался традиций.

Вечером, на закате, Барх построил всех воинов.

– Я приказываю, – сказал он, медленно шествуя вдоль неподвижных рядов, – выйти тем, кто проявил сегодня трусость. Тех трусов, что хотели переметнуться к Талгату. Я хочу умертвить их, дабы после никто не думал о нём, как о спасителе. Я так сказал.

Молчание.

– Повторю, – сказал он, возвысив голос. – Трусы подлежат немедленной казни. Я жду.

Кто-то приглушенно кашлянул. Никто не пошевелился. Барх, точно тигр, подстерегающий жертву, шел крайне неспешно, подолгу всматриваясь в лица воинов. За ним следовал Берюк с факелом в руке.

– Отлично, – произнес Барх после мучительно долгой паузы.

Он остановился напротив рослого парня с черной, как смоль, бородой. Внезапно вынув Сумрак из ножен, он пронзил им бородача – воин глухо охнул, выкатил глаза и рухнул под ноги своему повелителю.

По рядам тут же прокатился ропот. Не обращая на это никакого внимания, Барх с ледяным равнодушием рассек горло стоявшему рядом с бородачом пожилому кочевнику, запомнившемуся только редкими гнилыми зубами. Кровь с силой брызнула из горла. У следующего слетела голова, а сама жертва плавно завалилась назад – стоявшие сзади воины в немом изумлении подхватили его на руки, отворачиваясь от хлещущей им в лицо крови.

Барх, уже занесший меч, для очередного рокового удара, остановился, заметив несколько человек, вышедших, а вернее, вытолкнутых из плотного строя кочевников.

– Всего пять? Хорошо, я поверю. Берюк, убей их. Но в следующий раз я убью пятьдесят. Запомнили? Пятьдесят!

– Что с тобой, Ашант? – спросил Тумур.

Ашант оторвал немигающий взгляд от костра, на котором жарился, капая жиром, крупный заяц.

– А что со мной?

– Не замечаешь?

– Что я должен замечать?

– Я скажу.

– Слушаю.

– В последнее время, – начал Тумур, вращая прут с зайцем, – ты ведешь себя несколько… странно. Ты молчишь…

– Что в этом удивительного? Я всегда молчу.

– Хе. Ты молчишь не так, как обычно. Нет, я неудачно выразился. Ты плохо спишь – кричишь во сне, мечешься. А днем всё время ходишь сонный, ни на что не реагируешь. Медлителен, неповоротлив. Палаш твой, должно быть, уже заржавел в ножнах – ты не упражняешься, не уединяешься, как всегда бывало. Парни говорят, что Ашант, верно, болен. Может влюблен? – натянуто улыбнулся Тумур, но взглянув на своего друга, сидевшего напротив с каким-то одурманенным видом, осёкся. – Скажи, что тебя беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит, – ответил Ашант.

– Что за сны тебе снятся?

– Не помню.

Тумур наклонился к нему и спросил:

– А если честно?

Ашант призадумался, и было видно, что даже это дается ему с трудом.