Первостепь - Геннадий Падаманс

Так он предполагал. Но гиеновые следы не спешили оправдывать предположения. Четвёрка, поджав животы, усердно шныряла вдоль кустов, однако никакой поживы не находила. Вот они вспугнули зайца и не сумели поймать. Вот бросились за лисой и опять промахнулись. Плохие охотницы. Их удел – падаль. Даже неуклюжий барсук от них ускользнул в глубокую нору. И сидит там до сих пор.

Рыжегривый принюхался к барсучьей норе, осмотрел канавки, прорытые лапами гиен. Он – не гиена, он, наверное, мог бы добраться до барсучьего мяса, но на сей раз не было времени, чтобы возиться. Потому что уже темнело, скоро гиены вернутся со своего промысла, сольются со стаей, попрячутся по пещерам и норам, а уж оттуда их никак не возьмёшь. Даже лучше не связываться.

След пятнистых вывел через кусты к реке, и лев ненадолго прервал погоню, чтобы напиться. Красное солнце уже садилось далеко за рекой, где-то над чуждым лесом, Рыжегривый глянул туда и будто бы призадумался непонятно о чём, а потом повернулся и снова взял след.

Теперь гиены прозевали кабаргу. Она проворно бросилась в реку и уплыла на другой берег. Гиены зашли за ней в воду и долго стояли там, дожидаясь её возвращения. Но так они могли ждать до самой зимы. Хотя, кажется, здесь лев ошибся. Он принюхался тщательнее, окинул внимательным взором реку. Его морда сморщилась от нюхательного напряжения, и взошедшая луна как будто усмехалась над ним. Зато лев сообразил, что гиены, похоже, смотрели на рыб. Ведь начинается сезон проходной рыбы, и пятнистым хотелось отведать красной икры. Но сами они никогда не поймают проворных тайменей. Разве что отберут у медведя улов. А все медведи двинулись вверх по реке. И гиены, поглазев на бурлящую воду, опять остались с носом. И лев тоже остался, потому что и он любит рыбу, но не часто она сама выбрасывается на берег. Сейчас – не выбрасывалась. И ничего с этим нельзя было поделать. Рыжегривый немного потоптался на берегу и вспомнил о следах.

Дальше преследуемая четвёрка столкнулась с парой волков. Ощетинились, порычали, попробовали окружить, но волки не поддавались, с достоинством отступили без единого укуса.

Рыжегривый начал уже сомневаться в осуществимости своей мести. Уже и ночь близилась к концу. Голодных гиен ему не настичь, а если и настигнет, всё равно не совладает. С голодными – не совладает. Они слишком яростные натощак. Он даже прилёг отдохнуть. Полежал, подремал, лежал бы и дальше, да вдруг услышал всплески. Лев тут же бесшумно поднялся и заметил в воде лосиху с набитым ртом. Та тоже заметила его, ещё раньше заметила, но не выказала испуга. Знает, что в воду лев за ней не полезет. Поглядела и снова нырнула, с глаз долой. А лев проводил её взглядом и двинулся дальше по гиеновым следам.

Следы тем временем разбежались. Что-то пятнистые обнаружили. Рыжегривый опустил морду пониже и замедлил шаги. Гиены здесь бились с мамонтом. Удирали от мамонта. Здесь же присутствовал и двуногий, странное сочетание, у гиен всё всегда странно, противно и мерзко, это ненастоящие звери, корявые. Неужели они охотились на двуногого… тогда того ветром шатало. Лев обнюхал ворох наломанных мамонтом веток и тростниковых стеблей, пахнувших раненым человеком – и замер. Потому что услышал шорох скользящего по древесной коре человечьего тела.

Двуногий находился рядом. Одинокий двуногий. И даже без своей острой палки. Ветром его не шатало. Ветра попросту не было.

У львов с двуногими особые отношения. Львы предпочитают не трогать двуногих не потому, что трусливы. Потому что умны. Если лев нападёт, то, скорее всего, победит. Острая палка вряд ли убьёт его сразу, он успеет переломить хребет хиляку и, может быть, выживет сам – но кому он будет нужен тогда с глубокой раной, не поверхностной, как от когтей и зубов?.. Львицы не станут такого кормить. Недобитого. Его ждёт мучительное долгое умирание, если только новый лев не заявится сразу на его место и не прикончит его. Как сам Рыжегривый прикончил предшественника. Или если у свары гиен не окажется крепкого вожака, наподобие Пятнистого Демона. Потому львы предпочитают не трогать ненавистных двуногих, остерегаются. Ведь те, не в пример остальному зверью, отважно сопротивляются, всегда, в любом положении, даже в самом безнадёжном. И всегда после них останется рана. Их самих, если смогут они увернуться от смерти, подберут их собратья. А льва не подберут, не защитят. Лев только сам по себе. Лев должен сам защищать своих львиц и свои земли. Его же никто не защитит, никогда.

Лев исподтишка наблюдал за двуногим и колебался. У двуногого нет в руках острой палки – но почему, где тот спрятал её, как может так быть? Разве лев может спрятать клыки? Рыжегривый быстро принюхивался – и опять убеждался, что ему повстречался двуногий лев без клыков. Недобитый! А с таким-то он справится без какой-либо раны… Вот только… Другие двуногие всё равно ведь пойдут по следам. Или всё-таки не пойдут? Ведь их нет. Где они? Нет!

Львы обычно не связываются с двуногими, львицы не связываются, если их не тревожат, их или львят. Но Рыжегривый отвечал за территорию прайда, а двуногие тоже охотились на его территории на его добычу. Значит, чем они лучше гиен? Они не трогали его метки, не издевались, но в остальном… в остальном они много хуже гиен. У пятнистых можно ещё иногда отобрать их еду, у двуногих не отберёшь никогда. Значит, одним двуногим соперником станет меньше на территории Рыжегривого.

В львином мире всё движется гораздо быстрее, чем в человеческом. Много львиных жизней успеет промчаться за одну жизнь двуногого. Всё это мгновенно продумалось львом. Вспомнилось и пронеслось. Лишь несколько быстрых ударов могучего сердца длились колебания. Двуногий же, кажется, и вдохнуть не успел. Рыжегривый бесшумно бросился на врага, но за два прыжка тот неожиданно обернулся и успел заглянуть льву в глаза. В его взгляде не было страха, ни капли, и не было ненависти. Но лев уже не мог остановиться, когда принял решение. Он только рыкнул, выпуская злость. Он, словно бабочку на лету, сбил человека с ног и взгромоздился над ним. Удивительно лёгкой оказалась победа над самым грозным охотником, лев не мог даже поверить такому быстрому успеху. Человек и не пробовал сопротивляться.

Лев не спешил убивать свою жертву. Лев никогда не торопится убивать. Сначала жертве нужно смириться, не держать зла. Другое дело, что у его жертв иногда разрывается сердце само по себе. Двуногий был в его лапах, и попытайся тот дёрнуться, хоть шевельнуться, тогда Рыжегривый молниеносно бы сжал свои когти и впился зубами в лицо или в хилое горло; но лежащее под ним тело не двигалось, и потому лев направил свой огненный взор поверх него. Он гордо рыкнул. Он желал убедиться, что ночь и луна, кусты и река, деревья и звёзды, все ночные пищалки и трещалки, сейчас притихшие, видят его триумф, понимают его победу и трепещут перед ним. Ведь он одолел не простого врага. Сам двуногий, недвижный, лежал в его лапах. И уже никогда не мог покуситься на его дичь.