Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

мере, в какой они были освоены, незанятые руки оставались в живых и находили работу только в те моменты, когда спрос на труд требовал участия каждого члена общины - во время сева, сенокоса, сбора урожая. Чтобы заработать на жизнь, они вынуждены были уходить, даже больше, чем в прошлом. Так было с незапамятных времен. Банды сборщиков урожая регулярно покидали места, где урожай созревал поздно, и собирали чужой, а затем возвращались домой, чтобы работать на своих полях. Виноградари и работники виноградников искали работу вдали от дома в середине лета, а иногда и зимой, чтобы собрать немного денег для уплаты налогов и долгов. Такие города, как Арль, ежегодно отправляли курьеров, чтобы набрать рабочую силу для будущего урожая. Число занятых было велико. По данным сельскохозяйственного обследования 1852 г., только на уборку урожая было мобилизовано около 900 тыс. сезонных рабочих.

Такие миграции часто проходили по традиционным маршрутам, обусловленным взаимной потребностью. В южном Лимузене долгое время наблюдалась "естественная" миграция из Корреза на болота Миллеваш, из Сегала Руерга в Маржерид, из долин Коссе на плато Коссе - мужчины, нуждающиеся в работе, отправлялись в районы, где не хватало рук для уборки ржи серпом. Эти миграции сошли на нет в последней трети XIX века по мере того, как уменьшалась бедность (людей и рабочей силы), которая их вызывала. Подобные миграции продолжались и дальше на север, в Верхний Лимузен, который был еще беднее, вплоть до кануна Первой мировой войны. С другой стороны, сенокосные бригады продолжали обслуживать Верхний Канталь и район Мезенк, поскольку хозяйства там были процветающими и могли платить более высокую зарплату.

Другие периодические миграции использовали местные специальности и навыки. Во Франш-Конте, где пильщики и лесорубы были выходцами из Канталя и Пюи-де-Дема, длинная пила была "знаменем Оверни". Бедный Канталь (поставлявший большое количество рабочих на самые тяжелые и плохо оплачиваемые городские работы) имел столетнюю традицию отправлять мужчин из многих деревень в Кастилию в качестве пекарей, суконщиков и железоделателей. И так по всей Франции. Известно, что маленькие банды трубочистов и нищих детей приходили из Савойи. В 1628 году, когда кардинал Ришелье строил большую дамбу, блокирующую Ла-Рошель, он обратился к добрым католикам с просьбой помочь ему. Среди тех, кто откликнулся, были жители Марша - ныне примерно департамента Крез. Они обнаружили, что на этом можно заработать, что положило начало традиции периодической миграции мужчин из этого региона для продажи своего мастерства в городах в качестве строительных рабочих.

В некоторых бедных районах торговля уже давно была важным занятием, но с появлением некоторых товаров и дорог между промышленными городами и изолированными населенными пунктами эта деятельность получила широкое распространение.

деревушки. Некоторые торговцы, например, из бокажа Нор-Манди - конца света, как многие называли этот самый бедный и дождливый район на юге Манша и западе Кальвадоса, - продавали товары, произведенные их собственными сельскими хозяйствами: железоделательным, бондарным, тканевым, бумажным. Другие занимались продажей лошадей, особенно на бретонских ярмарках, специализируясь на покупке и продаже больных, изношенных, жалких кляч, годных только для клеевой фабрики. Но большинство мужчин, выезжавших на дороги, были просто лоточниками, продававшими безделушки и побрякушки, очки, булавки и иголки, нитки, ваниль, предметы религиозного культа, косы и жернова - все, что мог вынести рынок и их спины.

Все мигранты приурочивали свои отъезды к временам года. Большинство уезжало зимой, когда на родине было мало работы. Некоторые уезжали весной и летом, потому что лучше ехали по трудным проселочным дорогам или "потому что, как в случае со строителями, перспективы работы были более радужными". Но миграция не была бессистемной. В этом процессе преобладала не столько частная предприимчивость, сколько общая заинтересованность семьи в поиске дополнительных ресурсов. В Альпах девушки мигрировали из тех районов, где для мужчин был возможен зимний труд, а мужчины - из тех районов, где долгая суровая зима не позволяла заниматься никакой работой, кроме той, которую могли выполнять женщины в помещении".

Местные экономические изменения заставили некоторые слои населения, не имевшие привычки к миграции, начать ее. Когда в 1840-х годах местная промышленность Арьежа (шахты, железоделательные заводы, выжигание угля) пострадала от общего экономического кризиса, крестьянам ничего не оставалось, как разойтись по домам. Большинство из них попрошайничали, некоторые работали, некоторые торговали. В любом случае сезонный отъезд стал частью годового ритма. Позднее, в 1860-х годах, когда новые дороги позволили использовать телеги, повозки и, в конце концов, кареты, открыв горы для путешественников, жители нижних долин занялись торговлей, как с соседями, так и издалека. Интересно, что по мере опустошения территории и оттока избыточного населения с помощью таких предприятий (а также постоянной эмиграции) временная миграция сокращалась и в большинстве мест полностью исчезла в период с 1880-х по 1914 год. Слишком много рабочих рук вытесняло потенциальную рабочую силу. Слишком мало рабочих рук привели к росту заработной платы в сельском хозяйстве для тех, кто остался. Процесс демографической декомпрессии помог тем, кто остался, но и модернизация тоже. Дороги, сделавшие возможным предприятие лоточников, также устранили необходимость в нем. На плато Уазан в Дофине, где бедность и изоляция заставили каждого третьего главу семьи заняться торговлей около 1880 г., дороги и процветание к 1 гти сократили этот показатель до одного из 18. К 1921 г. только один из 37 человек по-прежнему занимался сезонной торговлей.

Важно отметить, что традиционная сезонная миграция мало способствовала культурным изменениям. Перемещаясь, как правило, по традиционным маршрутам, часто с участием банд или групп из одной деревни, эти миграции не разрушали солидарность деревни, а, наоборот, укрепляли ее, предотвращая деградацию, которая в противном случае могла бы наступить раньше. Такие переходы от стабильности к движению, а затем к новой стабильности говорят о том, что суть традиционного общества заключается не в неподвижности, а в непробиваемой мобильности. Как бы далеко ни уезжали каменщики Креза, сборщики урожая Тарна, дровосеки Ливрадуа или торговцы Савойи и Пиренеев, мысленно они почти не покидали дома.

Значительная часть сельской миграции происходила в сельские регионы: это был круговорот отсталых мужчин и женщин, посещающих отсталые регионы, в котором каждая сторона сохраняла свою целостность. Тем более что большинство трудовых бригад мигрантов разбивали лагерь вместе, причем женщины иногда брались с собой для приготовления пищи, а желание или необходимость делиться укладом или изучать речь другого народа была минимальной. Культурная стена в определенной степени нарушалась там, где сезонные мигранты подвергались более высокой степени "цивилизованности": не только обществам регионов, похожих на их, но и соблазнам городского мира, чужого и превосходящего. Но и тогда мигрантские банды сохраняли