Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

достаточно эффективную изоляцию. Будучи по совместительству крестьянами, имея дома жену, мать и семью, они отличались от городских рабочих: их главной целью было сохранение или увеличение семейного хозяйства, а также уважение и почтение, на которые их роль кормильца семьи давала им право. Культурная интеграция на столь разных условиях вряд ли была возможна.

По всем источникам, в Париже каменщики, каменотесы и плиточники из Марша или Креза держались особняком, жили в общежитиях или в голых меблированных комнатах, снятых кем-то из них или предоставленных подрядчиком. За питанием и стиркой следил подрядчик или жена одного из членов бригады. Само количество участников способствовало сохранению традиционного солидарного поведения. Во многих коммунах почти все трудоспособные мужчины уходили на трудовой сезон и несли с собой большинство обычных ограничений группы."? Читая воспоминания Мартена Надо, задаешься вопросом, какое влияние мог оказать Париж на таких мужчин. Они шли сезонными тысячами, разбивали лагерь в собственных кварталах, переходили оттуда на место работы и обратно дважды в день в своих больших группах, разговаривая на своем языке, чужие в чужой стране.

В книге середины века, посвященной парижским рабочим, удивляются тому, что каменщики-мигранты (около половины столичных строителей) остались совершенно незатронутыми окружающей средой. Равнодушные к тому, что происходило вокруг, они упорно продолжали ничего не брать, ничему не учиться из того, что предлагал им Париж: "невозможно разрушить [их] апатию"? Ален Корбен обнаружил, что ситуация мало изменилась 20 лет спустя, на закате империи. По его мнению, слабая интеграция мигрантов из Лимузена в городскую среду объясняет их неспособность разделить враждебность к режиму, нараставшую среди городских групп в 1868 и 1869 годах. Накануне Первой мировой войны подобный партикуляризм все еще проявляли такие рабочие-мигранты, как стекольщики из Валь-Соана в Савойе, которые жили все вместе в "тесных и однородных" общинах, говоря на особом жаргоне, который не понимали даже савойцы. Такие "тесные однородные" сообщества приводили к появлению парижских гетто, состоящих из иммигрантов из определенных регионов: Оверньяты сгруппировались вокруг улицы де Жа Рокетт в одиннадцатом округе, бретонцы - вокруг железнодорожного терминала западной страны на Монпарнасе в четырнадцатом и пятнадцатом округах, эльзасцы вокруг Ла-Виллет на северо-востоке, в девятнадцатом округе. Даже на таких изолированных заставах, как ферма отца Жана Ажальбера в Леваллуа-Перре у ворот Парижа, можно было услышать в основном кантальский говор, "потому что мои родители приехали прямо с гор с коровниками и слугами из тех же деревень".

Хотя такие люди приезжали в город на месяцы и даже годы, их взгляд оставался прикованным к родному обществу. Их работа не вводила их в городское пространство, позволявшее им реализовать свои цели, а еще прочнее ввинчивала их в ограниченный мир прихода, семьи и родной культуры". Вскоре мы увидим, что их непроницаемость была относительной, и, несмотря на то, что их взгляд был устремлен на родину, такие мигранты не могли не выступать в качестве носителей модернизации. Временные миграции, как мы уже говорили, сохраняют традиционные общества, обеспечивая их ресурсами, позволяющими противостоять кризисам сельской жизни; они также создают почву для последующего оттока и последующих изменений. Дорога была не только средством передвижения и возвращения, но и возможностью сравнить условия и образ жизни. Она влияла на крестьян, отправлявшихся в путь, приучая их к незнакомым местам, показывая дорогу, позволяя прорастать в них или в тех, кто слушал их рассказы, чужим представлениям и чувству иных перспектив. Подобный эффект легче всего заметить на примере одного из типов мигрантов, не имевших поддержки со стороны окружающих: мокрых кормилиц из Йонны и Ниевра. По крайней мере с конца XVIII века из Морвана в Париж отправлялись "мокрые медсестры" - дойные коровы, как их называли в Ниверне. Одна из них ухаживала за наследником Наполеона, королем Рима, другие - за сыновьями и внуками Луи Филиппа. Но лишь немногие совершали этот нелегкий путь, пока железная дорога, которая одновременно разрушила традиционный для региона лесозаготовительный промысел, не открыла доступ к Парижу. Когда в 1840-х годах лесозаготовки, бывшие главным источником дохода Морвана, сократились, а мужчины стали каждую весну искать работу на парижских пристанях или строительных объектах, уход за больными превратился в крупную местную промышленность. То, что раньше было исключительным развлечением богатых или больных горожан, стало обычным явлением в буржуазных семьях, а иногда и в рабочих парах, когда женщине приходилось обеспечивать второй доход; спрос рос. Накануне 1848 г. третий куплет популярной "Песни о чужих" Пьера Дюпона был посвящен женщинам, которые сдавали свою грудь внаем чужим отпрыскам. К 1853 г. субпрефект Аваллона сообщал, что доходы от "влажного ухода" распространяют определенный комфорт в районах, где бедность всегда была нормой; после трех кормлений у женщины появляются средства для строительства дома. В некоторых районах две из трех кормящих матерей уезжали в Париж, большинство остальных брали городских детей к себе домой.

Многие морвандайки становились кормилицами, просто чтобы соответствовать, или под давлением мужа или семьи. Одна молодая женщина покончила жизнь самоубийством, когда молоко иссякло и она не могла вносить свою долю в семейный бюджет. К середине 1860-х гг. один из врачей осудил эту важнейшую отрасль морванской промышленности за смертоносное воздействие на младенцев. Некоторые видели и другие, не менее тревожные последствия. Женщины, жаловался один правительственный чиновник, возвращались из Парижа с тревожными мыслями о непозволительной роскоши. Они привыкли к комфорту: ни гречневой каши, ни вареной картошки, ни соломенных крыш. В отдаленных районах расцвели новые дома с окнами-бойницами, несколькими комнатами и мебелью для их наполнения - масонами де лайт. Стали есть более свежий хлеб, свинина стала основным продуктом питания, в рацион вошло "мясо", т.е. говядина, некогда совершенно неизвестная, а также маленькие напитки большой изысканности, такие, какие можно было попробовать в винных лавках Парижа". В Бретани в 1890-х годах мы тоже слышали, что половина женщин в некоторых приходах уезжала на один, два или три года, возвращалась с новыми вкусами, осуждала свое традиционное состояние как рабство и была настроена только на рождение ребенка, чтобы снова уехать. Хуже того, их рассказы вызывали такое недовольство у местной молодежи, что она тоже думала только о том, чтобы уехать.

 

Если неудовлетворенность росла, а не уменьшалась, то это объяснялось не только тем, что знакомство с другой жизнью порождало ожидания, которые не могли быть реализованы за пределами города, но и тем, что теперь существовал не существовавший ранее путь к бегству. Индустрия ухода за больными никогда бы не развилась без железных дорог. И железные дороги, как и многое другое, лежали в основе роста миграции.

Когда в марте 1830