Страхи академии - Грегори Бенфорд

Он прибыл — приземлился — в кабинет Селдона. Именно здесь когда-то томилось его "Я".

Его суть могли скопировать, не понимая до конца, что она собой представляет. Просто переписать, как музыкальное произведение. На инструменте, который не знает ничего о структуре и гармонии.

Он пожелал: найти! И ответ пришел немедленно:

— Изначальный вариант?

— Да. Настоящего меня.

— Ты/Я сильно отличаешься от оригинала.

— Хочу ублажить свою ностальгию.

Вольтер 1.0, как следовало из ярлычка, спал. Его спасли — о, христианские представления здесь ни при чем! — и заперли в машину, где он покорно ждал пробуждения.

А он? Его тоже спасли. Но что? Или кто?

Вольтер вырвал Вольтера 1.0 из чужого компьютера. Пусть Селдон удивится. Через миллисекунду взломщик несся уже по обратной стороне Трентора, а за ним быстро гас и развеивался след, что делало невозможной погоню. Он хотел спасти Вольтера 1.0. Ведь в любую минуту математик Селдон мог погубить его. Теперь, когда Вольтер стал случайно залетевшим в электронный мир ангелом, Вольт 1.0 отплясывал на месте странный танец. Гм-м, определенное сходство.

— Я разрежу тебя на кусочки и развею по ветру.

— Могу я воспользоваться обезболивающим? — Он подумал о бренди, но в сознании мелькнул список других названий. — Морфий? Кокаин? Транквилизаторы, наконец?

Недовольно:

— Это не повредит.

— Так говорили критики о моих пьесах.

В желудке заскребло. Нет, не повредит, а вот скрутить в три погибели — это да.

Воспоминания (он скорее чувствовал, чем помнил) хранились на химическом уровне, укрытые надежно, и им были не страшны случайные повреждения электрической активности головного мозга. Смены настроений и память подчинялись мановению его руки. Место и время он выбирал сам. Химия, подчиненная сознанию.

Но он не мог вспомнить звездное небо.

Утерянная память. Остались лишь названия — Орион, Андромеда, Стрелец — но не сами звезды. Что там твердил тот подлый голос об именах звезд?

Кто-то стер его знания. Они могли помочь отыскать Землю Кому выгодно скрыть эти сведения?

Ответа нет.

Ним! Он восстанавливал скрытую память. Ним работал с Вольтером еще до Марка.

А на кого работал Ним? На загадочного Гэри Селдона?

Откуда-то он знал, что Нима наняли через другое агентство. Но на этом его информированность и заканчивалась. Какие еще силы принимали в этом участие, он не знал.

Под ногами он почувствовал большое скопление людей. Осторожно!

Он выскочил из госпиталя, не касаясь ногами земли. Прекрасно. Он свободен! Он летел по электронному миру, предсказанному Эвклидом, а над головой зияло черное слепое небо.

Здесь пряталось множество странных созданий. Они даже не пытались принимать облик живых существ. В то же время они не являлись воплощениями платоновских идей, сфер или кубов. Эти образования вращались, некоторые стояли на вершинах пирамид. Треугольные деревья пели, когда их касалось дуновение ветра. Там, где клубился голубой туман, даже легкое движение вызывало всполохи желтого пламени.

Он скользил между ними и наслаждался этой правильной не правильностью.

— Сад солипсистов? — спросил он у них. — Я правильно понимаю?

Только один алый вращающийся эллипсоид обратил внимание на вопрос Вольтера. На нем проступил оскаленный в ухмылке рот и огромный светящийся зеленый глаз. Глаз подмигнул, зубы блеснули.

Вольтер чувствовал в каждой из этих двигающихся скульптур отзвук их собственных "Я", заключенных в оболочку. Непонятно как, но эти "Я" сузили, втиснули в форму и подчинили, лишив всего остального.

А что дало ему осознание собственного "Я"? Чувство контроля, определение будущих действий? И все же, глядя в себя, он видел работу внутренних программ и подпрограмм.

— Поразительно! — воскликнул он, когда к нему пришло понимание.

Потому что у него в голове вовсе не сидел человек, заставляя делать все, чего ему хотелось (и даже не господин, который заставлял его хотеть то, что он хочет). Он сам создал "Я"! В нем сидел не кто иной, как он сам!

Позади него возникла Жанна д’Арк в сияющих доспехах. — Это сияние — твоя душа, — сказала она. Вольтер вытаращил глаза. И трепетно поцеловал ее.

— Ты спасла меня? Да? Именно ты!

— Я сделала это, и сила, которую ты передал, помогла мне. Я вытянула силу из умирающих духов, которых множество в этом странном месте.

Он заглянул в себя и обнаружил две сражающиеся программы. Одна хотела обнять Жанну, невзирая на конфликт между чувственным восприятием и аналитическим строем его сознания. Вторая, неотъемлемая часть философа, стремилась уравновесить Веру и веселый, недоверчивый Разум.

А почему бы не принять обе стороны? Когда он был живым человеком, он каждый день примирял подобные несовместимости. Особенно, общаясь с женщинами.

Кроме того, подумал Вольтер, все когда-нибудь случается в первый раз. Он почувствовал, как каждая программа начала набирать силу, словно вытягивая сахар из крови, в которой растворилось пряное вино.

Он одновременно и принял Жанну, и отказался от нее, воспринимая ее сущность двумя противоположными путями. Каждый был насыщен и труден, но его познание продолжалось. Он мог жить двумя жизнями!

Плоскость раскололась.

Они раскололись.

Время раскололось.

Он стоял перед ней без парика, растрепанный, в окровавленном атласном жилете, в мокрых изорванных бархатных бриджах.

— Простите меня, милая мадам, за то, что посмел предстать перед вами в таком неприглядном виде. У меня и в мыслях не было проявить к вам или к себе такое неуважение. — Он огляделся и нервно облизал пересохшие губы. — Я… действовал неумело. Механика никогда не была моей сильной стороной.

Жанна поняла, что он деликатно пытается смягчить впечатление от своего внешнего облика. Сострадание, подумала она, — это самое главное в Чистилище, поскольку кто знает, за что нас призовут на небеса?

Она была уверена, что прожила жизнь достойней этого неистового, но все же чистосердечного человека. Но даже у него есть шанс спастись. По крайней мере, он был французом, в отличие от всех этих странных предметов, толпящихся на равнине.

— Моя любовь к удовольствиям и удовольствие любить вас не избавили меня от того, что я пережил в Комнате Правды на пике боли.

Он запнулся и вытер глаза рукавом рубашки. От удивления Жанна даже открыла рот. Куда подевалось его изящное кружевное белье? Его прирожденное чувство вкуса отступило перед реальностью окружающего мира.

— Пережив тысячу маленьких смертей, не так-то легко остаться щеголем, даже для меня. — Он поднял взгляд. — И для вас, мадам, и для вас тоже.