Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

бы вы ни говорили, слово партии для меня – закон. В-четвертых, я не меньше, чем вы, стремлюсь попасть на фронт, но в отличие от вас не козыряю этим стремлением.

Белозеров понял, что спорить с Рымаревым бесполезно. Вот как ловко вывернулся. Ловкач, ох и ловкач!

Давно уже у Стефана Ивановича зрело недоверие к председателю колхоза. Но переберешь в памяти слова, сказанные им, и кажется, все правильно, зацепиться не за что. Лишь когда Павел Александрович отказался подписать письмо насчет Максима, его, Белозерова, не могли убедить в правильности такого отказа никакие слова, в душе навсегда осталась брезгливая презрительность к осторожности Рымарева, вроде бы продиктованной высшими интересами, а на самом деле – соображениями куда более простыми. С тех самых пор Стефан Иванович, слушая гладко обструганную, всегда такую убедительную речь Рымарева, невольно настраивался на то, чтобы поймать его на слове, уличить в брехне, однако это никогда не удавалось. Не удалось и сейчас. Выкрутился.

II

Из конторы Игнат вернулся домой и стал собираться на мельницу. Складывая в мешок хлеб, остановился: сколько брать – на день-два, на неделю? Снимет ведь Рымарев с работы… Или не снимет?

Отложил сборы, вышел во двор. Воздух после грозы был влажен: под окном разлилась огромная лужа, тополь стряхивал в нее капли воды и засохшие листья; солнце уже опустилось на крышу амбара, весь двор был затенен, от этого особенно яркими казались блики теплого света в окнах напротив – Максимова, так до конца и не отделанного дома. Максим… Рымарев на совесть нажим делает. А его совесть где? Ходят слухи, что это он, уважительнейший Павел Александрович, совместно с Еремой Кузнецовым донос на Максима настрочил. Деревенские слухи, конечно, бывают всякие. И все-таки…

Игнат взял лопату, пустил воду из лужи на огород, сел на ступеньку крыльца. Вода бежала по узкой канаве, несла щепки, листья, мелкий мусор. Не спусти лужу, дня через три-четыре она покроется плесенью, мусор начнет гнить. У иных людей душа, как эта лужа, непроточная. У Еремы – такая. Прижился в сельсовете, причислил себя к большому начальству, привык, чтоб его слушали и слушались – шишка на ровном месте.

От Корнюхи Игнат узнал, как было дело в ночь гибели Лазаря Изотыча, но не осудил Ерему за то, что он выставил себя защитником советской власти и жизни председателя Совета; вспомнилось ему, как однажды чуть не со слезами упрашивал Ерема раздобыть для него деньжонок, нужных для возмещения растраченных взносов, – не смог раздобыть, а Пискун этим воспользовался, завлек мужика в свою паучью сеть. Не осуждал его Игнат, жалел, чувствовал себя перед ним виноватым: нашел бы тогда злосчастный червонец – и не пришлось бы Ереме впутываться в кулацкий заговор, потом оборонять себя брехней. Но сам Ерема, кажется, и думать позабыл о той давней истории, заплесневелая совесть его не мучает.

В прошлом году приехал на мельницу свое зерно размолоть. Борода сбрита, под носом усы, как у Рымарева, важный, будто дура в новой кофте. Подал вожжи Игнату:

– Распряги коня.

Бесцеремонность покоробила Игната, но ничего, распряг – трудно, что ли?

– Теперь таскай мешки наверх, а я мельницу освидетельствую.

Не попросил, не приказал, а так, небрежно обронил, будто не сомневался, что ворочать его мешки для Игната – радость. В помощи Игнат никому не отказывал. Как не помочь? В каждом мешке больше четырех пудов зерна, попробуй один взвали на плечи, подними по шаткой лестнице к ковшу на полати. И тяжко, и несподручно… Но тут он наотрез отказался:

– Сам не выболел, свидетельщик.

Стоял тут же, смотрел, как Ерема, краской наливаясь от натуги, разгружал телегу. На лбу вспухали синие жилы, пот катился по лицу. Закончив работу, с полчаса не мог отдышаться, хватал воздух открытым ртом и воротил глаза от Игната.

Пустив мельницу, Игнат остановился у ларя, ловил на ладонь струйку муки, растирал пальцами, проверяя тонкость помола. Ерема подступил к нему с листом бумаги.

– Акт на тебя составлю. За мельницей не смотришь.

Это была неправда. Мельницу он давно привел в порядок. Рассердился:

– Я тебе вот составлю! Ишь ты, прыщик!

– Ага, так?! И эти слова в акт впишу. Вредительством занимаешься, дорогой брата идешь.

Игнат перекрыл воду. Мельница остановилась.

– Уезжай, Ерема. Не доводи до греха.

– Молоть отказываешься?

– Отказываюсь.

– И это запишу.

Потом Игната вызвал в сельсовет Стефан Иванович, свел с Еремой, заставил рассказать, как и что получилось, выслушав, тут же отругал Ерему и пригрозил, что, если попробует козырять своей должностью, худо будет.

Вода из лужи вытекла. Игнат заровнял канаву. По улице, чмякая копытами по грязи, прошли с пастбища коровы. Скоро Настя приедет с работы. Может быть, сегодня остаться дома? Походив по двору, он снова сел на крыльцо и стал ждать жену. Она приехала в сумерках. Устало присела рядом.

– Ужин не сварил?

– Нет.

– И посиживаешь! Экий ты у меня… Ты почему дома?

– Рымарев вызывал. В столярку хотел направить. Отказался.

– Правильно… Что ты настолярничаешь. – Она положила ладонь на его плечо, покалеченное Никитой Овчинниковым.

– Не потому.

– А что же?

– Не хочу. Могу, но не хочу. Ну его к черту, Рымарева.

Настя помолчала, поднялась, взяла в сенях ведро.

– Пойду корову доить. А у тебя, Игнат, характер портится. Вредным становишься, – смягчая слова, она улыбнулась, ушла на задний двор.

Он сжал в кулак бороду. Наверно, так оно и есть, вредным он стал, несговорчивым. А почему должен быть сговорчивым с тем же Еремой? Может быть, главная беда людей в том и есть, что они терпеливо сносят мелкое своевольство нахальных горлохватов. Когда-то он думал, что стоит всех накормить досыта – и жизнь сама собой переменится. Но, выходит, не так все просто. Люди стали жить много лучше, чем раньше, легче достается кусок хлеба… Накормить людей оказалось куда проще, чем переделать человеческую породу.

Ерема в старину до соплей набедовался, ему ли не знать, как жали-унижали и мытарили добрых людей, но нет, чуть приподнялся над другими – и уже норовит на чужой шее кататься. Рымарев куда хуже Еремы. Рымарев хитрый, он тебе грубого слова не скажет, он вроде и за людей горой стоит, а разобраться, только себя оберегает. Будешь тонуть – руку не подаст, если увидит, что намокнуть придется.

Подоив корову, Настя собрала ужин в сенях.

– Садись…

– Ты говоришь: вредным стал. Зачем мне быть добрым перед Рымаревым? Все ему на вред буду делать.

– Мудришь, Игнат. Ты не ему вред делаешь.

– Кому?

– Да как тебе сказать. Ну, многим. Колхозу…

– Колхоз без меня обойдется… как и без