Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Чудишь, Игнат. Забрался на свою мельницу, оттуда всех судишь-рядишь: этот плохой, тот хороший. Ну и что? В своем лесу ты можешь до надсады хулить плохого, он не одумается, хвалить хорошего, он лучше не станет.

В голосе Насти прозвучало что-то такое, чего он еще не слышал ни разу, – невысказанная жалоба, что ли. Лампа висела на стене прямо над ее головой. Тень смягчила, разгладила черты похудевшего, обветренного лица Насти, она показалась ему совсем молоденькой, такой, какой была десять лет назад, когда, беспечно посмеиваясь, приходила убирать холостяцкое зимовье, и он подумал: ладно ли сделал, забившись на мельницу, – от людей ушел, это так, но и от Насти, выходит, тоже. А зачем? Чего добился этим? Еще когда-то Максим упрекал его за то, что пользы от его жизни людям немного. Так оно, кажется, и есть. Он всю жизнь желал добра людям. А выходит, желать добра и делать добро – разные вещи.

Он снова посмотрел на жену. И сейчас только заметил, как она устала. Теперь, когда идет война, у людей не остается времени для отдыха. О войне думать не хочется, он слишком хорошо знает, что это такое. Великая беда для всего народа. А он вздумал с Рымаревым спорить. Рымарев тут, права Настя, ни при чем. И обида за Максима совсем не к месту. Видать, поглупел он там, на своей мельнице. Сейчас, кажется, пришло время какой-то новой мерой поверять все свои дела и помыслы.

Утром уехал на мельницу. Не распрягая коня, сложил в телегу все свое немудреное имущество, долго стоял под старой усыхающей елью, у расколотого круга жернова. Много дум здесь было передумано.

На берегу пруда к воде спускалась детская изгородь – прясла из тальниковых прутьев, сарай высотой в два вершка, стожок сена рядом с сараем… Митюхино хозяйство. Славный сын растет у Максима. Корнюхин Назар тоже ничего парнишка, но портит его батька, не на тот путь наставляет.

Корнюха на него долго сердился за то, что не подсобил ему Устинью усмирить. А прошлым летом привез и сына, и приемыша Петьку на мельницу: пусть поживут недельку-другую. Стряпни домашней оставил, дал сыну нож-складешок и уехал. Стряпню – тарки с брусникой – Игнат сложил в корзину, поставил под стол. Ребятишки нет-нет и ныряли за тарками. Набегаются по лесу, оголодают, как волчата, ждать обед или ужин невмоготу. Все было хорошо, пока стряпни в корзине было много, но как только осталось несколько тарок, Назарка вдруг отказал Митьке и Петьке в довольствии.

– Мне самому мало. – Он закрыл корзину руками, засопел. – Не дам больше.

– Ты нам по половинке, а себе целую, – уговаривал его Петька.

– Не дам.

– У-у, жадина! – Митька стукнул его по затылку.

Назарка заорал на весь лес, но корзину не выпустил.

– Что же ты, брат Митрий, дерешься, младших забижаешь? – Игнат присел возле Назара. – А ты не скупись, поделись.

– Не буду. Мне мой батя оставил, не им. И так все съели.

– Да-а… – Игнат встал. – Раз такое дело – не давай. А вы, ребята, собирайтесь, рыбачить пойдем.

– Я тоже, – сказал Назар.

– Тебе нельзя. Уйдем, а кто-нибудь стряпню съест. Оставайся караулить.

Назар помолчал, ковыряя пальцем в носу.

– А я корзину с собой возьму. – И весь просиял, что так здорово придумал.

– Тогда пошли.

Узкая тропа, ныряя под сомкнутые ветви тальника, вилась по берегу речки. Корзина цеплялась за прутья, била Назарку по босым ногам. Парнишка несколько раз падал, вываливая драгоценные тарки на траву, собирал и вновь продирался сквозь кусты. Сердобольный Петька хотел ему помочь, но Игнат не дал.

– Это его. Вот и пусть сам несет.

Вскоре Назарка не выдержал, завалился между кочками и заплакал. Игнат вернулся, поднял его:

– Экий ты… на рев способный. Тяжело? Давай я понесу. Но тогда все тарки моими будут.

Ох и жаль же было парнишке расставаться со своим богатством, и силенок уже не осталось, и все руки корзина повыкрутила… Отдал. Игнат тут же разделил стряпню на троих, пустую корзину повесил на куст ольхи.

– Вот так надо делать, Назар. Идти легко, и никто не в обиде.

Парнишка повеселел и на радостях снял с цепочки, пришитой к штанам, свой заветный ножичек, дал Митьке порезать прутья. А тот уронил его в речку. Снова Назарка плакал горько и безутешно.

Но главное было впереди. Приехал Корнюха навестить сына, спросил про ножичек и, узнав, что он утерян, снял с пояса ремень. Назарка втянул голову в плечи, выкатил испуганные глазенки. Корнюха дважды полоснул его по спине.

– Что ты делаешь?! – Игнат выхватил из рук брата ремень. – Самого как дербалызну по сопатке! За что лупишь?

– Будет знать, как беречь… – Корнюха тяжело, со свистом дышал.

– Совсем озверел! Не он потерял.

– Ему давал, с него и спрос. А ты не лезь! Сегодня ножичек проворонит, завтра рубаху отдаст, послезавтра дом промотает.

Ребятишки убежали в ельник. Митюха и Петька выглядывали из-за ветвей, Назарка не показывался.

– Возьми свою училку. – Игнат отдал ремень. – Видел я, чему сын твой научен.

– Он что, брехливый, вороватый?

– Да нет… Пока нет.

Совсем недавно Игнат склонялся в мыслях к тому, что жизнь Корнюхи, пожалуй, самая правильная. Но правильного в ней, видать, самая малость. Живет нехудо, это верно. Но кому от его жизни радость? Уж если сына своего из-за копеечного ножичка готов драть как сидорову козу, то что могут ждать от него другие?

Сейчас Игнат заново переживал все, что здесь произошло, и горевал не меньше, чем тогда. Реки крови пролиты, чтобы люди жили лучше, чтобы во всем была правда и человеческая ласковость. Другой порядок жизни установлен, хорошие законы людям дадены, но несправедливость и ожесточенность еще не вывелись. Сыновья у отцов пониманию жизни учатся, а отцы всякие бывают. Корнюха не самый плохой. Но и не в нем только дело. Разобраться, он, Игнат, и сам недалеко ушел от Корнюхи. Что он сделал в последние годы для того, чтобы люди больше ценили ту же справедливость? Почти ничего. Снова приходится вспоминать Максима. Прав был братишка, упрекая его.

Игнат подпер колом двери зимовья, еще раз оглядел горы с молчаливыми соснами, незамутненное зеркало пруда, доживающую свой век ель, замшелую мельницу… Здесь кончилась еще одна часть его жизни, не самая худая, но и не лучшая. А что там, дальше?

III

– Надо проводины сделать, – сказала Устинья.

Корнюха не сразу понял, о чем она говорит.

– Что? А, проводины… Не надо.

– Ну как же… Позовем своих: Игната с Настей, Татьяну, ну еще, может, Лучку с Еленой.

– Лучка тоже