Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Зато ты у меня умненький. Дай в щечку поцелую, золотце.

Колхозники снова засмеялись, откровенно одобряя Устинью.

Улыбнулась и Татьяна. Корнюха сам себя на посмешище выставил. Уж сидел бы, не выдабривался перед Рымаревым.

Вскоре после обеда Устинья с косой на плече пришла на прокос Татьяны:

– Примешь в напарницы?

– Что случилось?

– Разругалась со своим. Пусть один косит. – Глаза ее возмущенно поблескивали. – Все хочет, чтобы я на цыпочках ходила…

– Отчаянная ты, Устинья…

– Да уж не такая, как ты. Расквасилась… Ты мне не обрадуешься. Как подживут руки, я из тебя семь потов выжму, – то ли в шутку, то ли всерьез пригрозила она.

Красиво косила Устинья. Голову держала прямо, неподвижно, только сережки чуть покачивались в маленьких, с оттянутыми мочками ушах, захват у нее был широкий, вольный, прокос получался ровным, гладким. Татьяна шла следом, приноравливаясь к ее взмахам. Вскоре она поняла, что косить вот так, когда идешь за кем-то, много легче, чем одной.

Вечером, возвратившись в сумерках домой, она увидела подоткнутое под пробой двери письмо. На ходу разорвала конверт, зажгла лампу и присела к столу. Немногословно, с усмешкой писал Максим о своем житье-бытье («в начальство выбился, бригадирю»), добрая половина письма состояла из вопросов, он хотел знать все, что делается в колхозе, как живут братья, соседи, каким стал Митька («во сне его, пострела, вижу совсем редко и все так: прибежит, слово скажет – убежит»), просил ее сильно не горевать («считай, что я в отлучке, хотя и продолжительной, на все другое не обращай внимания»), письмо заканчивал неизменной просьбой: «пиши подробнее, пиши чаще».

Убравшись и поужинав, Татьяна прилегла на кровать, снова развернула письмо, перечитала, вдумываясь в каждое слово, видела за строками лицо Максима – с усмешкой в синих глазах, и горести ее убывали, она думала, что напишет ему большое, хорошее письмо, какого еще ни разу не писала. И больше никогда не будет жаловаться. И Устинья никогда не скажет, что она расквасилась. Надо жить и ждать. Все равно придет время, когда вернется Максим, и они снова будут ездить на сенокос…

Она не заметила, как заснула. И проспала до утра. Поднялась – батюшки! – керосин в лампе выгорел, и фитиль чадил черным дымом.

Занимался рассвет. Небо над Харун-горой было уже совсем светлое, с розовым разливом, выше – прозрачно-голубое, а еще выше, над головой, – густо-синее, с редкими крапинками гаснущих звезд.

XIX

Раньше Стефан Белозеров почти ничего, кроме газет, не читал. Не было никакой охоты тратить на это время, когда его и так не хватает. Читать начал из-за Рымарева. С Павлом Александровичем что-то плохо стал ладить. Нет-нет и возникало несогласие. Начнут спорить, Белозеров кричит, руками размахивает, а Рымарев ему негромким голосом в ответ: «При чем я? Политика сейчас такая. Недавно вышла брошюра, в ней сказано…» Против того, что в брошюре сказано, конечно, не попрешь, и, сколько ни махай руками, правым остается Рымарев. Белозеров понял, что, если дальше так дело пойдет, Павел Александрович будет вертеть им как вздумается. Стал читать все, что под руку подвернется, и неожиданно для себя увлекся. Его поражало то, что многие мысли, смутно брезжившие в его голове, четко, понятно изложены другими, и то, что многого, совершенно необходимого человеку, он совсем не знал. Примеряя вычитанное к жизни, он начал все сильнее ощущать, что жизнь не такая простая штука, как ему представлялось раньше.

Вечером он принес из школьной библиотеки целую вязанку книг и просидел за ними до полуночи, а утром Феня никак не могла его растормошить, ушла на работу, мать будить не стала – пожалела сына старая. Поднялся – солнце уже высоко, давно надо было быть на полевом стане. Вчера звонили из райкома, сказали, что новый секретарь (Петрова выбрали председателем райисполкома) поедет смотреть хлеба прямо в поле. Теперь он, конечно, уже там. Худо вышло. Человек приезжает впервые, а он – стыд сказать! – проспал.

На ходу выпив стакан молока, он вскочил на велосипед, тренькая звонком, промчался по улице, выехал на неторную полевую дорогу. Давил на педали изо всех сил, пузырилась за спиной рубаха, солнцем взблескивали спицы колес. Велосипед он купил недавно – первым в Тайшихе – и не расставался с ним, по деревне шагу пешком не делал, гонял взад-вперед на зависть ребятам.

К полевому вагончику тракторной бригады он прикатил весь взмыленный. Здесь было тихо. У огня чистила картошку Настя, в вагончике спали после ночной смены трактористы и прицепщики.

– Секретарь райкома был? – спросил он у Насти.

– Был. По полям ходил, с ребятами разговаривал.

Потный, с растрепанными ветром волосами, он, наверно, выглядел довольно забавным. Настя смотрела на него насмешливо.

– Молодой он, секретарь-то, пожилой?

– Строгий. Крыл тебя почем зря. При всех назвал разгильдяем. Про велосипед упомянул…

– Что про велосипед?

– Говорит, надо тебе не на велосипеде, а верхом на корове ездить.

– Не к месту твои шуточки, – рассердился Белозеров.

Его велосипед с первого дня стал предметом для насмешек.

То рассказывали, будто Стефан Иваныч учился ездить на нем по ночам, сам, дескать, садился за руль, а с боков становились Феня и старушка-мать и рысили по двору, то сочиняли частушки: «Что за чудо лисапед, сам ты едешь, ноги – нет…»

– Вру я все, – сказала Настя. – Подождал он тебя, подождал, взял Федоса и уехал к бурятам. Тебе велел туда же подъехать. Человек он простой, нашим ребятам шибко поглянулся. Да ты его знаешь. Бывал он тут раньше. Кудрявый такой…

Полевой вагончик трактористов бурятского колхоза стоял на сопке, обдуваемой всеми ветрами, до него было километра полтора. Белозеров оставил велосипед и пошел напрямую, по вздвоенному пару. Дорогой гадал – кто же он, новый секретарь?

Возле вагончика стоял трактор. Девушка в комбинезоне протирала мотор. Около нее, навалившись плечом на радиатор, стоял Федос, что-то громко, возбужденно доказывал. Увидев Белозерова, он замолчал, повернулся к нему спиной, загораживая девушку.

– Тебя ждут, иди, – сказал он.

В вагончике у столика сидели друг против друга Жамбал Очиржапов и Анатолий Сергеевич Тарасов, бывший райисполкомовский агроном.

– Вы, значит? – удивился Белозеров. – Вот уж не ожидал.

– Почему?

– Да так как-то…

Белозеров знал, что в свое время агроном не ужился с Петровым, вынужден был уехать. А теперь, смотри-ка, секретарь.

Неожиданный перевод Петрова на другую должность вызвал у Белозерова недоумение. Никак не мог понять – почему? Особых промахов, ошибок за ним не числилось. Правда, председатели колхозов в последнее время глухо роптали: Петров во все дела вмешивается, самостоятельности лишает. Но ведь на то и руководитель, чтобы вмешиваться. Опусти