Создатель эха - Ричард Пауэрс

прокручивая разговор в памяти. Хотя бы не выговорил всего, что чувствовал. Выработанная годами сдержанность. Насколько он себя помнил, никогда не выходил из себя в рабочей обстановке. Объяснение так и норовилось слететь с языка: «Мой отъезд – это не то, что вы думаете». Но тогда пришлось бы сказать, как все обстоит на самом деле.

В одном Карин права – хоть вслух этого и не сказала: никакой он не психолог. В начале карьеры человеческое поведение казалось ему непонятным, а теперь – и вовсе чем-то вроде религиозного таинства. Никого он не понимал. А уж Карин – тем более. На ровном месте она перескочила с благодарностей к требованиям. Почувствовав уязвимость, пошла в атаку и в то же время молила о пощаде. Всю жизнь он изучал странности человеческого поведения, но никогда не смог бы предсказать слова, которые она выпалила ему в последнем разговоре.

Да, ущерб, на котором он построил карьеру, пришелся на область базовой психологии. Но Вебер привык объяснять все диагнозами. А вот что делать со здоровыми людьми – неясно. Ни один медицинский суд не осудил бы его, повесь он трубку. Но не повесил ведь. Слушал, и слова доносились словно издалека. Однажды он встречался с подобным состоянием. Молодая пациентка. Болевая асимболия: повреждение надкраевой извилины доминантной теменной доли. «Доктор, я знаю. Я чувствую, что мне больно. Мучительно больно. Но меня это просто не беспокоит». Больно, но расстраиваться не о чем.

А что, если он успел заработать повреждение, и теперь мозг переживает компенсацию? Но что можно сделать при разговоре? Только соблюсти все формальности. Что бы сделал Джеральд Вебер? Он позволил Карин Шлютер оскорбить себя, ничего не ответил в защиту. Честно ответил на вопросы. И повесил трубку, чувствуя себя униженным. Но занимало Вебера другое. Нападки подкосили, но в то же время и взбодрили, причем так сильно, что он словно воспарил над самим собой. Ему почти шестьдесят, и завтрашний день несет разгадку тайны, которую он пытался раскрыть всю жизнь. Предвкушение захлестнуло с головой. Такого эффекта нет ни у одного препарата. Он влюбился в совершенно непонятный символ, женщину, каких не бывало со времен Евы.

Вебер набрал Кристофера Хейза из «Доброго самаритянина». Мужчина тепло его поприветствовал.

– Половину вашей новой книги уже осилил. Дочитать пока нет времени, но я не понимаю, чего такая шумиха в прессе. Ничем не отличается от ваших прошлых работ.

Вебер пришел к аналогичному удручающему выводу. Все, что бы он ни написал, только усугубит позор. Он сказал Хейзу, что ездил к Марку. Доктор тут же умолк. Вебер описал ухудшения в состоянии пациента, упомянул статью из «Австралийского и новозеландского журнала психиатрии» и рассказал про результаты приема оланзапина.

Доктор Хейз со всем согласился.

– Конечно, вы же помните, что я предлагал двигаться в этом направлении еще в июне.

Вебер не помнил. Прекрасно понимая, что о нем думает собеседник, он спешно эвтанировал разговор. Вечером вернулся в Линкольн и стал ждать самолета. С Марком он попрощался из аэропорта, по телефону.

Тот перенес известие стоически.

– Так и подумал, что ты опять смываешься. Чуть ли не пятками сверкая выбежал от меня. Когда вернешься?

Вебер ответил, что не знает.

– Значит, никогда. Но я не осуждаю. Я бы и сам в реальность сбежал. Если бы только знал как.

В последнее время Марк ни на что не годится. Получается разве что тесты чужие проваливать. Сначала подвел мозгоправа. Непонятно как, но, видимо, не те ответы давал во время последнего разговора. Мужик подорвался из города так, словно ему в задницу рой пчел запустили. И только мозгоправ исчез, как тут же объявилась нацгвардия штата Небраски. Видите ли, прошлый Марк

когда-то там подписал некое соглашение, и прямо сейчас страна отчаянно в нем нуждается.

Сама-знаете-кто – хоть на кого-то можно положиться – отвозит его на призывной пункт в Карни. Тот самый, куда Рупп и вышеупомянутый Марк заявились много лет назад, чтобы поговорить о том, какой вклад Марк будет вносить в национальную безопасность. По дороге в пункт он пытается разобраться: получается, что Рупп, который говорил с Марком, как только тот якобы подписал какие-то официальные бумаги, и Рупп, переговаривавшийся с ним по рации прямо перед аварией, – один и тот же Рупп? Как обычно, ни черта не сходится. За исключением одной детали: в деле явно замешано правительство. Но это и ежу понятно.

На призывном пункте происходит напряженная беседа – на которую его не приглашают – между Карин-подделкой и гвардейской шишкой. Она пытается отменить сделку, размахивает документами из больницы, мол, брат у меня недееспособный, не видите? И так далее. Но армия, естественно, все насквозь видит. И Марка Шлютера просят пройти на медосмотр и ответить на несколько вопросов. Ради страны. Он старается, честно. Если на Америку совершат нападение, и нужно будет надрать задницу какому-нибудь иностранному врагу и отвоевать свободу, Марк вызовется, как и все. Но некоторые вопросы его страшно веселят. Правда или ложь:

Я считаю, что знакомство с людьми с различным происхождением и жизненным опытом поможет мне вырасти как личности.

Ну, тут как посмотреть. А араб, размахивающий автоматом и угрожающий подорвать самолет, в котором я лечу, тоже под «людьми» подразумевается?

Монотонные и малоосмысленные занятия вызывают у меня раздражение.

Это какие? Вроде того, чем мы сейчас занимаемся?

На медосмотре он спрашивает врача, когда наконец избавятся от Саддама. Десять лет как прошло, не пора бы уже закончить? Но мистер Рамрод ужасно зажатый. Говорит:

Не знаю, сэр. Пожалуйста, отвечайте на заданный вопрос, сэр.

Судя по всему, в деле замешан засекреченный наркотик. По дороге домой копия Карин высказывает все, что думает об армии, и ее мнение как-то странно сходится со взглядами настоящей сестры. «Семья – основа нашей страны» и прочая лабуда. Марк сразу же забывает о поездке, пока не получает через неделю патриотичного вида письмо со звездочками на конверте. Суть письма: ждите, мы сами вам позвоним.

А потом он лажает в третий раз. Псевдосестричка проговаривается, что после годовщины аварии денег от завода можно не ждать. И сразу досадует на себя, будто Марк не должен был этого знать, – а он, естественно, сразу настораживается. У нее же нет ни одной, ни малейшей причины так пугаться. Поэтому он, понятное дело, сам пугается не на шутку.

И Марк звонит на работу. Его переводят с одного недалекого сотрудника на другого, и он проводит примерно миллион минут в очереди ожидания, слушая кучу занимательных фактов о переработке говядины, – пока, наконец, его не соединяют с человеком, который в курсе ситуации. Дурной знак. Наводит на мысль, что Рупп и Кейн добрались до сотрудников завода первыми и поведали им то, что все скрывают от Марка.