Варяго-Русский вопрос в историографии - Вячеслав Фомин

28 мая Ломоносов по постановлению Следственной комиссии был арестован и взят под караул «при комиссии» (в августе, в связи с болезнью, был переведен под домашний арест). В июле Следственная комиссия передала материалы по его делу в Сенат, а императрице всеподданнейше обо всем было доложено, причем была приведена справка из Академии (как серьезно взялись за него!), что обвиняемый и в Германии «чинил непорядочные и неспокойные поступки и оттуда тайным почти образом уехал, да и по приезде сюда в Санкт-Петербург явился в драке и прислан из полиции в Академию...». Поэтому, заключала комиссия, Ломоносова надлежит наказать за «неоднократные неучтивые и бесчестные и противные поступки как комиссии, так и в Академии в конференции... также и в немецкой земле...». И лишь только 12 января 1744 г., т.е. спустя семь с половиной месяцев его нахождения под арестом, Сенат решил: «Оного адъюнкта Ломоносова для его довольного обучения от наказания освободить, а во объявленных учиненных им предерзостях у профессоров просить прощения» и жалованье ему в течение года выдавать «половинное» (по Пекарскому, этот приговор поражает «своею снисходительностью...»). 18 января Сенат издал соответствующий указ, а 27 января Ломоносов в Академическом собрании прочел «предписанную ему формулу извинения на латинском языке перед профессорами и скрепил ее своей подписью» (в июле того же года по высочайшему указу ему начали выдавать «прежнее по окладу его, полное жалованье»).

Спустя много лет история повторилась вновь: 10 марта 1755 г. президент Академии наук К.Г.Разумовский объявил выговор академику Ломоносову и отстранил его от участия в работе Академического собрания. Основанием чему явилась записка Миллера, являвшегося с февраля 1754 г. конференц-секретарем Академии, о ссоре Ломоносова и Теплова при обсуждении в собрании предложений Тауберта по поводу пересмотра регламента Академии наук (а его пересмотр был определен указом императрицы Елизаветы): «Сего февраля 23 дня учинился спор от г. советника Ломоносова против советника г. Теплова с такими словами, для которых г. советник Теплов объявил к протоколу, что за учиненным ему от г. советника Ломоносова бесчестием присутствовать с ним в академических собраниях не может; тако жиг. советник Шумахер говорил, что свое присутствие впредь за излишнее признавает». И я, добавлял Миллер, «такожде прошу, чтоб меня от академических собраний уволить, потому что я не меньше г. советника Ломоносова опасаюсь, имея уже толь много примеров его ко мне досады, что впредь с ним ни о каком деле говорить не осмеливаюсь...».

Сам Ломоносов отмечал, что Теплов «жестко» отстаивал, как его автор, прежний регламент и «с презрением» не хотел слушать его замечания, «что в оном стате есть много неисправностей, прекословных и вредных установлений... Отчего дошло с обеих сторон до грубых слов и до шуму.... По наговоркам Теплова отрешен был Ломоносов от присутствия в Профессорском собрании, однако при дворе законно оправдан и отрешение его письменно объявлено недействительным и ничтожным» (29 марта «Разумовский велел уничтожить письменное определение о взыскании с Ломоносова и допустить, "чтоб в собраниях академических по-прежнему ему присутствовать"»). А 2 мая 1763 г. Ломоносов указом Екатерины II вообще был уволен из Академии «в вечную от службы отставку» (13 мая императрица отменила свое решение). И как с огромной радостью писал в связи с этим Миллер в Германию И.Х.Гебенштрейту, некогда бывшему профессором ботаники Академии, «Академия освобождена от г. Ломоносова» (в черновом наброске это предложение начинается со слова «наконец»)[142].

И это «освобождение Академии» от Ломоносова не стоит, конечно, понимать как результат действий Миллера, получается, несогласного, если отталкиваться от логики норманистов, с «русской направленностью» сочинений Ломоносова. П.П. Пекарский, констатируя, что Ломоносов в 1761 г. «прямо высказал, что давний враг его, историограф Мюллер подущал из Петербурга к сочинению на Ломоносова критик за границей», признал полнейшую справедливость его слов и добавил от себя, что «эти постоянные хлопоты Шумахера, а потом Мюллера сообщать как можно скорее все статьи Ломоносова к заграничным ученым с прибавлением, что автор их хвастается новыми открытиями своими, такие хлопоты предпринимались, конечно, не в видах распространения известности Ломоносова в Европе, а с затаенной мыслью получить из Германии неблагоприятные отзывы, чтобы потом колоть самолюбие, действительно не малое нашего академика. Напомним при этом, что в 1754 году враждебные отношения к Ломоносову его сочленов из чужеземцов выражались не только в подущениях немецких ученых писать неодобрительные против него разборы, но и в сочинении стихотворных сатир» (так в одной из них, с нескрываемой брезгливостью говорит Пекарский, «рассказано довольно грубо и с притязанием, впрочем, нисколько неудавшимся, на остроумие, жизнь Ломоносова, именно: что он пил водку, съекшался с дочерью портного, был бит вербовщиками в Везеле, а по возвращению в Россию "ругает все то, что не им придумано, а сделано кем-нибудь прежде него"»)[143].

И потому в противостоянии Ломоносова и Миллера, этих двух незаурядных личностей, обладающих очень сильными характерами и ярко выраженным самолюбием, не следует искать политический, идеологический и национальный подтекст. Хорошо известно, что Ломоносов не менее остро и многие годы конфликтовал с русскими Сумароковым, Тредиаковским, Тепловым. Также хорошо известно, что в споре Миллера и Крекшина он принципиально поддержал первого, ибо на его стороне была правда, но эту правду надо было еще доказать перед Сенатом, т. к. чреватый большими неприятностями спор касался происхождения царствующей династии, которую Крекшин произвольно выводил от Рюрика (отзыв комиссии, защитивший Миллера от наветов Крекшина, «писан вчерне Ломоносовым»)[144]. И такая позиция русского Ломоносова не только уберегла немецкого исследователя от самых серьезных неприятностей, но и сберегла его для нашей науки.

Уже из этого факта видно, что не было пресловутого разделения российского научного сообщества того времени на «немецкую» и «русскую» партии. Тогда в одной «партии» состояли, объединенные какими-то общими интересами, и русские, и иностранцы. А когда их интересы расходились, то бывшие «однопартийны» начинали вражду между собой, а затем они вновь объединялись, а затем вновь начинали интриговать друг против друга (как отмечал Ломоносов в письме Г.Н.Теплову от 30 января 1761 г., «сколько раз вы были друг и недруг Шумахеру, Тауберту, Миллеру и, что удивительно, мне?»[145]). Так, например, в 1755 г. Миллер, будучи секретарем Академического собрания («Конференции секретарь»), хитростью добился отстранения Ломоносова с кафедры химии и передачи ее У.Х.Сальхову, уверяя президента Академии наук К.Г.Разумовского, «что г. Ломоносов весьма мало в химии упражняется, и не без пользы будет другого профессора химии призвать в академическую службу». Как об этом случае говорил сам Ломоносов в 1764 г., я «внезапно увидел, что новый химик приехал, и ему отдана Лаборатория и квартира», т. е. академическая квартира, которую занимал Ломоносов (но в нее «вступил асессор Тауберт»).

И немец Сальхов в 1760 г. покинул Россию как по причине своей профессиональной непригодности, так и потому, что, отмечал Ломоносов, «не пристал к шумахерской стороне, за что... выгнан из России бесчестным образом...», ибо у него немцы Миллер и Тауберт пытались отобрать диплом на звание академика. Тауберт даже добился от Адмиралтейств-коллегии приказа задержать отъезжающего в Кронштадте, но этот приказ запоздал. «Сие столько шуму, негодования и смеху в городе сделало, - констатировал Ломоносов в 1761 г., - сколько с начала не бывало, и Сальхов не приминет уповательно отмщать свою обиду ругательными сочинениями о академическом правлении». А в августе 1762 г. президент распорядился, по инициативе Миллера, Тауберта и Теплова, передать руководство Географическим департаментом, во главе которого с марта 1758 г. стоял Ломоносов, историку Миллеру, у которого для занятия этой должности не было математической подготовки (Ломоносов, опротестовав «ложные доношения» своих противников, сохранил департамент за собой)[146].

А вышеназванный И.Х. Гебенштрейт, которому Миллер поспешил поделиться радостью по поводу отставки Ломоносова, был уволен в 1760 г. из Академии по настоянию двух немцев - советников Академической Канцелярии Тауберта и Штелина[147]. Да и Ломоносов с Миллером одним фронтом выступили в 1764 г. против назначения Шлецера профессором истории. Причем особенную активность в этом деле проявил Миллер, публично обвиняя своего выдвиженца в том, что по приезду в Россию он ставил далеко не научные задачи: собрать материалы, которые в Германии «мог бы употребить с большею прибылью» (как откровенничал сам Шлецер, «год, много два, можно пожертвовать, чтобы в худшем случае узнанное в России обратить в деньги в Германии»), и подчеркивая при этом, что он тогда был бы полезен и Академии, и России, «когда бы навсегда остался в ней, но как на это он не согласен, то краткое пребывание его в русской службе не принесет ни пользы, ни чести государству: "склонность к вольности в описании может подать повод издавать в печать много такого, что здесь будет неприятно"»[148]. А эти слова перекликаются с теми, что произнес Ломоносов в 1761 г.: «За общую пользу, а особливо за утверждение наук в отечестве и против отца своего родного восстать за грех не ставлю.... Что ж до меня надлежит, то я к сему себя посвятил, чтобы до гроба моего с неприятелями наук российских бороться, как уже борюсь двадцать лет; стоял за них смолода, на старость не покину»[149].