Варяго-Русский вопрос в историографии - Вячеслав Фомин

А вышеназванный И.Х. Гебенштрейт, которому Миллер поспешил поделиться радостью по поводу отставки Ломоносова, был уволен в 1760 г. из Академии по настоянию двух немцев - советников Академической Канцелярии Тауберта и Штелина[147]. Да и Ломоносов с Миллером одним фронтом выступили в 1764 г. против назначения Шлецера профессором истории. Причем особенную активность в этом деле проявил Миллер, публично обвиняя своего выдвиженца в том, что по приезду в Россию он ставил далеко не научные задачи: собрать материалы, которые в Германии «мог бы употребить с большею прибылью» (как откровенничал сам Шлецер, «год, много два, можно пожертвовать, чтобы в худшем случае узнанное в России обратить в деньги в Германии»), и подчеркивая при этом, что он тогда был бы полезен и Академии, и России, «когда бы навсегда остался в ней, но как на это он не согласен, то краткое пребывание его в русской службе не принесет ни пользы, ни чести государству: "склонность к вольности в описании может подать повод издавать в печать много такого, что здесь будет неприятно"»[148]. А эти слова перекликаются с теми, что произнес Ломоносов в 1761 г.: «За общую пользу, а особливо за утверждение наук в отечестве и против отца своего родного восстать за грех не ставлю.... Что ж до меня надлежит, то я к сему себя посвятил, чтобы до гроба моего с неприятелями наук российских бороться, как уже борюсь двадцать лет; стоял за них смолода, на старость не покину»[149].

Потому во всех тогдашних конфликтах людей, ставших гордостью России, можно видеть и борьбу за истину, и борьбу за приоритет, ревнивое и вполне понятное соперничество, в целом борьбу за место под солнцем, характерную для всех времен и для всех народов, хотя средства при этом не всегда отличались корректностью со стороны всех названных лиц, независимо от их национальной принадлежности. При этом идеализировать кого-то из них не стоит, т. к. идеальными никто и никогда не бывает. Как не были идеальными, будучи живыми людьми, с присущими им страстями, симпатиями и антипатиями, ни Ломоносов, ни Миллер. Да и далеко - и даже очень далеко - это не главное в рассуждениях об их творческом наследии. К тому же на взаимоотношения этих людей, причины, вызывавшие их конфликты и борьбу, надо все же смотреть через призму нравов того, а не нашего времени.

Ломоносов и Миллер, конечно, не друзья, но они не были и смертельными врагами. Они - люди со своими принципами и взглядами на жизнь и обязанности ученого, в том числе историка. И если кто из них отступал от принципов своего оппонента, то следовала реакция и часто весьма жесткая. И Миллера, как официального историографа российского государства, задевало, что профессор химии Ломоносов входит в его прерогативы, пишет труды по истории и спорит с ним. Профессора же химии Ломоносова раздражало, что Миллер, которому по своим обязанностям следовало бы знать очевидные истины, их не знает и, пользуясь ограниченным кругом источников, делает весьма широкие обобщения.

Нельзя согласиться с утверждением А.Ю.Дворниченко, что, «к счастью, Миллер значительную часть диссертации опубликовал и по-немецки, и по-русски». Во-первых, список с речи-диссертации Шлецер, оставив на время вражду с Миллером, послал профессору И.К.Гаттереру в Геттинген, где тот поместил ее полностью на латинском языке в 1768 г. в своих «Allgemeine historische Bibliothek»[150]. И к 1773 г., по признанию самого Миллера, она была напечатана в Геттингене «вторым уже тиснением, но сочинитель онаго никакого в том не имеет участия». А далее он добавил с нескрываемым сожалением, которое никак не согласуются с «счастьем» Дворниченко, что «поелику мы со дня на день более поучаемся, то сочинитель, еслиб было его посоветовались, много сделал бы еще в оном перемены»[151].

Во-вторых, с некоторыми положениями диссертации действительно могли ознакомиться и русские читатели. Так, в 1761 г. они были озвучены в вводной части исследования Миллера, посвященного истории Новгорода, одновременно на страницах «Сочинений и переводов к пользе и увеселению служащих» и академического журнала «Sammlung russischer Geschichte», а затем в книге «О народах издревле в России обитавших», изданной в 1773 г. в Петербурге первоначально на немецком языке (на русском вышла в 1788). Но эти положения были уже абсолютно изменены под воздействием критики, прозвучавшей в 1749-1750 гт. из уст коллег Миллера, и он очень даже много сделал «в оном перемены», включая умолчание «о войнах древних северных народов, против Голмгарда или Новагорода учиненных. Все повести (Sagae) оными наполнены...», на которых только и зиждилась его речь-диссертация. При этом еще отметив, что в сагах и Саксоне Грамматике, которые были возведены им в 1749 г. в абсолют, находится «много бесполезнаго, гнуснаго и баснословнаго, а особливо что нельзя оттуда выбрать никакого согласнаго леточисления»[152].

По словам М.Б.Некрасовой, Ломоносов выступил против «"норманской" (варяжской) концепции происхождения древнерусской государственности». Но историк Ломоносов так вопрос примитивно не ставил и, что очень хорошо видно из его трудов, если, конечно, их читать, связывал начало государства у восточных славян именно с варягами-росами, но только не видел в них норманнов и выводил их не из Скандинавии. Так, еще в 1749-1750 гг. в замечаниях на диссертацию Миллера он отмечал, «что варяги и Рурик с родом своим, пришедшие в Новгород, были колена славенского, говорили языком славенским, происходили от древних роксолан и были отнюд не из Скандинавии, но жили на восточно-южных берегах Варяжского моря, между реками Вислою и Двиною».

В 1760 г. Ломоносов подчеркивал в «Кратком Российском летописце», что роксоланы, «поселясь с другими славенскими народами около южных берегов Балтийского моря и круг реки Русы, где ныне старая Пруссия, Курландия и Белая Россия, от прочих варягов особливым именем, россами называясь, отличались. Много воевали по Балтийскому морю, соединясь с готами; ходили в Грецию то для защищения, то для воевания оныя... Оная их военная храбрость была причиною, что славяне новогородские и чудь выбрали себе государем Рурика, который пришел с родом своим и с варягами-россами на владение и на поселение. Оставшиеся на старом жилище россы назывались пороссы, якобы остатки от россов (поруссы, пруссы), которыми после завладели поляки, потом иерусалимские кавалеры, наконец, бранденбургцы. Сия древняя отчина первоначальных российских государей ныне подвержена Российской державе благословенным оружием великия Елисаветы», и что Рюрик «по смерти братей своих привел новгородцев под самодержавство и всю северную часть России, получившия имя от сих варягов». Наконец, тот же материал, а этот факт наглядно показывает, насколько к 1749 г. он основательно проработал свою концепцию начальной истории Руси, для чего, естественно, требовалось и время, и знакомство со многими противоречивыми источниками, излагает Ломоносов в восьмой, девятой и десятой главах «Древней Российской истории» (1766): «О варягах-росах», «О происхождении и о древности россов, о преселениях и делах их», «О сообществе варягов-россов с новгородцами, также с южными славенскими народами и о призыве Рурика с братьями на княжение Новгородское»[153].

Произвольное же отождествление варяжской концепции с норманской - лишь дело рук норманистов. Так, А.А. Хлевов варяго-русский вопрос именует «норманской проблемой» и «норманским вопросом», Л.С.Клейн говорит о «варяжском (норманском) вопросе» или «"норманском вопросе" - о роли варягов в сложении Древнерусского государства», В.В.Мурашова - о «норманской» или «варяжской» проблеме, А.А.Горский - о «славяно-варяжской дилемме»[154]. Но отождествление варягов и руси с норманнами отсутствует в источниках (вопреки чему В.Я. Петрухин уверяет, что летописная традиция возводит «начало Руси к призванию из-за моря варяжских (норманских) князей...», что источники указывают на скандинавское происхождение названия русь, что «в летописи, - убеждает Клейн, - описано призвание варягов-норманнов как начало истории Древнерусского государства»[155]). В силу чего отечественные и зарубежные исследователи, исходя из тех или иных соображений, в том числе и чисто политических, выдавали варягов и русь за норманнов, славян, финнов, литовцев, венгров, хазар, готов, грузин, иранцев, кельтов, евреев и т.д.[156], т.е. в науке существует варяжский (варяго-русский) вопрос, а в качестве ответов на него предложено большое число версий, в том числе и норманская (было бы, конечно, смешно утверждать, например, о «варяжском (финском) вопросе», «варяжском (иранском) вопросе», «варяжском (венгерском) вопросе», о «грузинской» или «варяжской» дилемме, о призвании из-за моря «варяжских (еврейских) князей», что источники указывают на «литовское происхождение названия русь» и т. д., и т. п.).

К тому же летопись четко говорит, что русь - это народ, но такого народа не знает скандинавская история. Как правомерно подчеркнул в замечаниях на диссертацию Миллера Ломоносов, «имени русь в Скандинавии и на северных берегах Варяжского моря нигде не слыхано». Норманисты почти 130 лет игнорировали этот вывод Ломоносова-«неисторика», пока в 1870-х гг. датский лингвист В.Томсен не признал, по его словам, «охотно» (хотя, какая уж тут «охота»), что скандинавского племени по имени русь никогда не существовало и что скандинавские племена «не называли себя русью»[157]. Вслед за своим кумиром этот факт, совершенно уничтожающий норманскую систему, уже не смели отрицать норманисты последующего времени (Ф.А.Браун, Г.В.Вернадский, И.П.Шаскольский, В.Я.Петрухин, Е.А.Мельникова, С.Франклин, Д. Шепард и многие другие)[158], придумывая тому, как «словоохотливые изыскатели», самые занимательные объяснения. И придумывая тогда, когда источники ясно указывают на четыре Руси на южном и восточном побережьях Балтийского моря, и где, следовательно, нужно искать русь 862 г. - о. Рюген-Русия, устье Немана, устье Западной Двины, западная часть Эстонии - провинция Роталия-Русия и Вик с островами Эзель и Даго.