Елизавета I - Маргарет Джордж

применялось никакого насилия. Безоружный, он разговаривал с испанцами. Он провожал испанских дам к шлюпкам, которые должны были вывезти их из города, позволив им надеть свои драгоценности и взять с собой сундуки с нарядами. Пожилых поместили в отдельные лодки. Он взял под свою личную защиту все религиозные ордена и позволил епископу Куско беспрепятственно покинуть город. Он вел себя галантно и уважительно по отношению к монахиням, девственницам и прочим знатным дамам. Он протягивал населению руки и милостиво позволял целовать их.

Я перечитала последние два предложения, чувствуя, как во мне волной вскипает ярость. Значит, на публике он вел себя подчеркнуто уважительно по отношению к знатным испанским дамам, в то время как при дворе втихомолку дефлорировал всех, до кого мог дотянуться? Что же до целования рук – это было отвратительное позерство и зарабатывание дешевой популярности!

Аудиенцию при дворе я назначила ему через десять дней и приказала, чтобы на ней присутствовали все, пригрозив, что на головы ослушавшихся падет моя немилость. Тем временем до моих ушей доходило все больше и больше сообщений о том, как он ведет себя здесь. Он наведался к архиепископу Уитгифту и убедил того объявить по всему королевству день благодарственных молебнов за благополучное завершение похода. Пытаясь обойти мой запрет на публикацию его «Правдивой реляции», он распространил среди своих друзей рукописные копии и заказал перевести их на французский, голландский и итальянский языки и напечатать за границей. Также он заказал гравюры с картой Кадиса, собственным портретом и описанием своих подвигов, чтобы таким образом разрекламировать себя, не публикуя текст. Он пожаловал Большой Псалтырь, захваченный при разграблении Кадиса, Королевскому колледжу в Кембридже со стихотворением, прославляющим его подвиги, которое было добавлено к фронтиспису. Звучало оно так:

…Кто ж не слыхал о грозном сражении с Испанией, О том славном набеге на полуостров под командованием героя, отвагой затмившего самого Геракла, что дошел до самых Геркулесовых столбов! Имя его, что навеки овеяно славой, Нынче у всех на устах; народом любим И превыше других почитаем; Всех остальных он вознесся на голову выше, Он, разгромивший зловредных испанцев при штурме Кадиса…

Вот как! Он, значит, затмил отвагой самого Геракла? И вознесся на голову выше всех остальных? Все, у кого еще оставались сомнения в том, что он сколачивал группу сторонников с целью захватить власть, были слепы, подобно Самсону после того, как тому выкололи глаза. На мое счастье, у глупого мальчишки не хватало ума делать все это втайне, так что его намерения были как на ладони. Необходимость взывать к публике обнародовала все его действия.

Нужно прижать его к ногтю, пока он не стал слишком своеволен. Пока еще он уязвим, пока его соперники превосходят его числом и влиятельностью, несмотря на все его заявления о том, что он на голову их выше. Ростом, может, и да, а вот достоинством нет. Он почему-то считал, что два эти качества неразрывно связаны между собой, как будто высокий рост равнялся исключительности. Жажда власти сделала его игрушкой в чужих руках.

Но самой зловещей частью стихотворения было заявление о том, что он «народом любим и превыше других почитаем». Это я любима и почитаема превыше других народом Англии. Я – его мать, его невеста, его защитница. Не он. Я никому не позволю узурпировать мое место в сердцах моего народа. На коронации я заключила брак с Англией, и, как и с любым другим браком, никому не дозволено было нарушать священные узы.

На время приема я вернулась в Уайтхолл: он был самым удобным местом для общего сбора, несмотря на то что этим летом в городе было невыносимо. Проливные дожди превратили немощеные улицы в непролазные болота, и даже усыпанные гравием дороги раскисли. Запах от реки немного рассеялся, поскольку большую часть дохлой рыбы унесло течением. Англичане, верные себе, держались стойко. В театрах шли спектакли, на рынках торговали скудными размокшими овощами, в церквях проводили ежегодные церемонии замены камыша, устилавшего пол; лебедей на реках пересчитывали и маркировали. Упорное и несгибаемое племя, мой народ. Таверны делали огромную выручку, изрыгая пьяных на ночные улицы, где они бродили, дрались и горланили песни.

Я лежала в постели, и сквозь маленькое окно, открытое настежь, чтобы внутрь проникло хоть сколько-нибудь свежего воздуха, до меня снизу, с улицы, доносились нестройный гомон и пение. Иногда песни были непристойными, и я не могла удержаться от смеха. Мелодии других, красивых песен потом долго крутились у меня в голове. Но все чаще и чаще я слышала среди них те, что прославляли графа Эссекса, именуя его народным героем и надеждой.

Он – гордость милой Англии,

О да, о да,

Славны его деяния,

Как в старые года.

Он дерзок беспримерно,

О да, о да,

Когда б не он, не видеть нам

Победы никогда…

Он и впрямь был беспримерно дерзок. Я вспомнила его «Dwi yu dy garu di», «Я люблю вас». Он произнес эти слова в той нашей с ним поездке вдвоем, далеко-далеко от двора. Но что он имел в виду? И почему сказал это? С ним никогда нельзя быть ни в чем уверенной, никогда ни на что нельзя положиться, он в любой миг может предать.

Весь двор собрался в зале аудиенций на прием. Я надела золотую церемониальную цепь, полученную в наследство от отца. Она была массивная и оттягивала шею. Но он носил ее и никогда не склонял голову. Я тоже не склоню, и да пребудет со мной его государственная мудрость, а цепь пусть напоминает о его присутствии.

По сторонам от меня сидели старый Бёрли и Роберт Сесил, а остальные члены Тайного совета разместились на скамьях по бокам. От входа до подножия трона тянулась длинная ковровая дорожка. В дальнем ее конце показалась долговязая фигура. Длинные ноги выделялись на фоне темно-синего ковра.

– Граф Эссекс, – возвестил герольд.

– Пусть подойдет, – промолвила я.

Облаченный в изысканный голубой с белым наряд, он медленно двинулся ко мне; пышные перья на шляпе колыхались в такт шагам. На мгновение, пока он был еще далеко, мне подумалось, что так мог бы выглядеть любой из придворных красавцев. Но когда он приблизился, стало совершенно ясно, что это мог быть лишь он один, самый изворотливый из всех. Мое дитя, мой кавалер, мой враг.

Сорвав с головы шляпу, он опустился на одно колено. Перья задрожали. Роскошные волосы на макушке