Верный Руслан. Три минуты молчания - Георгий Николаевич Владимов

«вы» зовёт, хотя тот и младше его и годами, и чином. – Курс семьдесят, селёдка ушла на бал. Увидите акулу – передайте привет. Адьё!

Третий походил по рубке, зашёл в штурманскую – там что-то эхолот пискнул, – спросил оттуда:

– Сколько держишь?

– Да семьдесят.

– Держи семьдесят пять.

– Пожалуйста.

– Не «пожалуйста», а «есть держать семьдесят пять!». Учишь вас, а всё – деревня. Никакой морской чёткости от вас не дождёшься.

Вышел опять в ходовую, опустил окно. Внизу как раз прошёл дрифтер – руки за поясом, штаны сзади блестят, голенища жёлтым вывернуты наружу, за голенищем – нож. Рыбацкий шик.

Третий сплюнул на палубу, повернулся ко мне.

– Как ты относишься, что он на тебя замахивался?

– Кто замахивался?

– Ну, чего виляешь? Свайкой он на тебя замахнулся или нет?

– Я тоже на него замахнулся. Даже вроде бы кинул.

– Ты тоже не на высоте. Но он первый начал. Это все видели.

– Ладно, забыто уже.

– Ха! Думаешь, он тебе забыл?

– Почём я знаю? Я ему – забыл.

– Ну и дурак. Такие вещи нельзя оставлять без последствий.

– У него работа нервная.

– А у тебя – спокойная? Он за свою работу и получает больше тебя.

Мне неохота было лезть в ихнюю склоку. Она у них теперь не кончится. Как у меня с бондарем. Тоже друг друга невзлюбили – значит, нужно на разные пароходы расходиться, а не выяснять.

– Слушай, Сергеич, я жаловаться к кепу не пойду, предпочитаю своим способом.

– Это, знаешь ли, порочный способ. Так ты только руки ему развязываешь. Устанавливаешь, понял, ненормальный стиль отношений на флоте. Слыхал, как он в салоне распоясался?

Я промолчал. Он так всю вахту проспорит.

– Сколько держишь?

– Восемьдесят.

– А я тебе сколько приказал?

– Семьдесят пять.

– Как же так? Точней на курсе!

Следил, как одерживаю, выравниваю курс. Не всё ему равно? – идём на поиск, море прочёсываем. Потом ему надоело следить. Охота была высказаться.

– У тебя какое образование?

– Семь классов. И ФЗО.

– Видал! А у будки – всего четыре. А он на тебя орёт, замахивается.

Я промолчал.

– Какого же хрена ты в матросах кантуешься? Тебе в мореходку надо идти.

Я кивнул. В мореходку так в мореходку.

– Я серьёзно говорю. Охота тебе в кубрике с семью рылами сидеть? Выслушивать от каждого остолопа безграмотного. Что дрифтер, что боцман – один хрен. А у тебя же голова светлая!

Я засмеялся. С чего это он взял – насчёт моей головы?

– Чего смеёшься? Плакать надо. Так и подохнешь в кубрике. Я тебе точно предсказываю.

– То же мне и «дед» предсказывает. Только – под забором. И в механики зовёт.

– Ты «деда» не слушай. «Дед» у тебя, знаешь… Хотя, в общем-то, он прав. Но лучше – в штурмана́ идти. У тебя дело будет в руках, понял? Знания какие-то. А когда дело в руках – и делать ничего не надо, понял?

– Нет.

– Чо тут не понимать! Вахту отстоял – и гуляй шестнадцать часов в сутки, плюй на всех с клотика. Купишь се- бе макен, мичманку наденешь, человеком себя почувствуешь. Есть же у тебя к полноценной жизни стремление, курточку вон какую отхватил. А представь – ты штурман. В макене ходишь, с белым шарфиком, берёшь такси, едешь в ресторан, развлекаешься, как человек. Не «советский», не «хуецкий», а просто человек. Тебе – уважение. И не рассусоливай в жизни, не мямли. Надо быть резким человеком, понял?

– Ага.

– Сколько держишь?

– Семьдесят два.

– Точней на курсе! А все эти рыла – ты их презирай, понял? Они большего не стоят. Их надо на место ставить. Холодно, резко, понял?

– Понял. Надо быть резким человеком.

– Во! Столько и держи.

Опять запищал эхолот. Третий сбегал туда и вернулся, сплюнул вниз, на палубу. Плевался он длинно, это у него хорошо получалось.

– Ты женатый?

– Нет пока.

– Что ты! Цены тебе нет. Свободный, незатраленный. А я одной стерве двадцать пять процентов от сердца отрываю, от другой отбиваюсь, и с третьей раздрай, а там – пацан, понял? Такой пацан – закачаешься! «Папка у меня стулман», понял? Характер – весь в меня, даже не платить жалко. Будет резким человеком. Если она его не испортит. Вот я чего боюсь.

Хлопнула дверь – кеп вошёл, в шапке, в телогрейке, в тонких сапожках, как у кавказских плясунов. На палубе в таких не походишь, – но капитаны, бывает, неделями на палубу не выходят. В шапке у него решительный был вид, не скажешь, что лысина как поднос. Первым делом он на эхолот поглядел, потом на компас. Нахмурился.

– Сколько он у тебя держит? Лодочными зигзагами он у тебя ходит[51].

– А ну точней! – сказал третий. – Ты что как бухой?

Спорить тут бесполезно. Они лучше меня знают, что картушка на месте не стоит ни секунды. Держишь – в общем и целом. Но поворчать полагается.

– Не ходи зигзагами, – кеп мне говорит.

– Я не хожу.

– Ты-то не ходишь, пароход ходит.

– Есть не ходить зигзагами!