Верный Руслан. Три минуты молчания - Георгий Николаевич Владимов

его было до смерти. И ненавидел я его – со вчерашнего вечера. Ну, хорошо, пусть я – зверь. Но зачем человек не своим делом занимается?

А все уже в кубрик ушли. Один я остался – из-за салаги. А на палубе не дай бог задержаться.

– Эй, как тебя? Шалай? – Жора-штурман мне кричит. – Кто шланг оставил?

– Кто же оставил? Кто бочки заливал.

– У, салага, мешком трёхнутый! Убери-ка его.

Пошёл убирать. За это время он мне ещё работу нашёл.

– Глянь-ка, вон бочка слева стоит, шестая.

– Ну?

– Привяжи-ка её от греха подальше, покатится.

Это уж Васька Буров мне удружил, сачок.

– И рыбодел не привязали.

Уже все на обед пронеслись галопом, а я всё возился. Вот те и Алик! «Неужели всё?» Я взмолился наконец:

– Жора, всей работы на палубе не переделаешь. А мне на руль идти.

Он махнул рукой.

– Иди обедай. Боцмана позови ко мне.

Покамест я рокан скидывал, умывался, уже в салоне битком набилось. Это у нас быстро делается – не хочется же по переборке жаться, за столом только восьмеро помещаются. Да ещё обязательно кто-нибудь из штурманов или механиков рассиживает – не выберут другого времени пообедать.

В данный момент третий штурман рассиживал. Доедал не спеша компот, а косточки сплёвывал на ложечку – в мореходке, поди, научился. Им там, поди, специально лекции читают – как себя в обществе вести.

Так он, значит, рассиживал, а мы по переборочке жались. И он же нам ещё и говорит:

– Вам, – говорит, – обед сегодня не полагается, мало рыбы взяли. Одиннадцать бочек – это разве улов?

– А кто её искал? – спросил Шурка. – Ты ж на вахте был.

– Эхолот пишет, не я.

Всё, конечно, шуточки. Только шутить не надо, когда всем обидно из-за тонны уродоваться.

– Это вот точно, – дрифтер ему сказал. – К эхолоту ещё мозги требуются.

Тот застыл с ложечкой, медленно стал бледнеть.

– Не понял. Прошу повторить.

Дрифтер взял да и повторил, ему что. Да ещё прибавил в том смысле, что кое-кто у нас на пароходе чужой хлеб ест.

– Твой, что ли?

– И мой в том числе.

– Прошу – персонально. При свидетелях. Кого имеешь в виду?

Дрифтер смолчал через силу. Его уже и за локти дёргали, и на ноги наступали. Бондарь зато высказался.

– Ты б, Сергеич, не шумел бы, видишь – с выборки люди пришли, устали как собаки. Могут чего и лишнего сказать – про кого, и сами не знают. А ты на себя примешь.

Тоже миротворец. В нём такая змея сидит, на всех яду хватит. И как чуть скандалом запахло, он тут, с добродушной такой ухмылочкой. Третий пошёл к двери, сказал:

– Я лишнего от себя не прибавлю. А то, что тут было сказано, считаю нужным довести до сведения капитана.

– Валяй, доводи, – дрифтер опять не стерпел. – Это ты умеешь.

И только за третьим дверь захлопнулась, Васька Буров поддакнул.

– Да чо с него взять-то, с Шакал Сергеича? С чужим же дипломом плавает.

И пошло на эту тему.

– Как так – с чужим?

– А украл он его, наверно.

– Да не украл, на толчке купил, со всеми печатями.

– Только «фио»[50] проставил.

Димка все эти речи слушал, посмеивался, переглядывался с Аликом, потом сказал:

– Очаровательная вы компания, бичи! Смотрю на вас – не налюбуюсь. Непонятно мне – что вас объединяет? Ни дружбы, ни привязанности, простой привычки даже нет друг к другу – сплошная грызня. И на это вся энергия у вас уходит. А доведись-ка вам сообща против кого-нибудь – хватит ли её?

Я увидел – все на него смотрят злыми глазами. И молчат.

– Будет вам, – кандей Вася вмешался. – Передерётесь ещё в салоне.

Он притащил целый таз с жареной треской и вывалил на стол, на газетку. Нам в этот день четыре трещины попались, и он их всю выборку за бортом держал, на прядине, только сейчас живыми кинул на сковороду. Потому что, как говорил наш старпом из Волоколамска, «её, заразу, нужно есть, когда она в состоянии клинической смерти». И тут, конечно, все споры кончились. А дальше я не знаю, мне на руль было идти.

10

Сменял я помощника дрифтера, Гешу. А у Геши часы золотые на руке, он их и во время выборки не снимает, и всегда ему кажется – он лишнее на вахте стоит.

– Может, ты б ещё через час пришёл? – спрашивает. – А то слишком рано.

– Знаю, что рано, – говорю, – да там кандей трески нажарил, мне жалко стало, что тебе не достанется.

– Семьдесят градусов, руль сдан.

– Порядок. Руль принят.

А заступил я минута в минуту, ещё Жору-штурмана не сменяли. Как раз вместе со мной третий заступал, а он-то не опоздает, Жору боится. Жору и капитан боится. Ну, не боится, а прислушивается, потому что на самом деле ему бы старпомом плавать, а не плосконосому.

Пришёл третий – нахмуренный, красный лицом, только шрам белел.

– Точны, как бог, Константин Сергеевич, – Жора его всегда на