Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

что помоложе, принялись срывать с неё одежду. Девушку грубо пихали, однако не причиняли телесных повреждений, если не считать нескольких царапин, нанесённых длинными, похожими на когти ногтями.

Девушка не могла сообразить, зачем её сюда привели. Действия женщин напоминали некий обряд. Поведение жриц не сулило ей добра, и девушка решила, что те намерены её убить. Все эти лица со следами вырождения, остро отточенные желтые зубы, злые голоса и ненавидящие взгляды не оставляли и тени сомнения относительно намерений этих фурий. Она не знала, что им запретили трогать её, и видела в них угрозу для жизни.

Вскоре с неё сорвали всю одежду, и она осталась в чем мать родила. Жрицы стали драться между собой за каждый кусок материи, и девушка получила передышку. Теперь она смогла наконец и осмотреться. Её доставили в обычное жилище. Вдоль одной из стен были расстелены соломенные циновки. В углу находился глиняный очаг, над которым зияло отверстие дымохода. Впрочем, дым не успевал до него дойти, распространяясь по комнате едким чадящим облаком.

На очаге и рядом стояли горшки, на полу вдоль стен были расставлены глиняные блюда, деревянные сундуки, тростниковые корзины и мешки из звериных шкур. С вбитых в стены колышков причудливыми гирляндами свисали наряды и украшения: нитки бус, ожерелья из человеческих зубов и клыков леопарда, железные и медные браслеты, в том числе ножные, головные уборы из перьев, нагрудники из звериных шкур и из металлических дисков, масса всякой одежды, сшитой из пятнистой шкуры леопарда. Все в комнате свидетельствовало о первобытной дикости, что находило подтверждение и в необузданном поведении её обитательниц.

Завершив баталию за последний лоскут из одежды девушки, жрицы вновь обратили внимание на новенькую.

Старая Мамга обратилась к ней с длинной речью, но Кали-бвана лишь качала головой, показывая, что не понимает ни слова. Затем по велению старухи жрицы вплотную занялись девушкой, причём без особой деликатности. Её швырнули на грязную циновку, придвинули глиняное блюдо, и две молодухи принялись натирать девушку отвратительно пахнувшей мазью, изготовленной, скорее всего, из прогорклого масла. Мазь втирали до тех пор, пока тело девушки не стало мокрым.

Потом окатили какой-то зеленоватой жидкостью, отдававшей лавровым листом и жгучей, как огонь, и стали снова растирать, покуда жидкость не впиталась в кожу.

Когда пытка прекратилась, пленницу стали одевать. К этому времени Кали-бвана чувствовала себя больной и разбитой, а тут ещё разгорелись споры, во что следует одеть верховную жрицу. Женщины то и дело убегали посоветоваться с Имигегом и приносили все новые одежды из других помещений храма. Наконец они с удовлетворением отступили, разглядывая творение своих рук. Кали-бвана, которой доводилось надевать самые немыслимые туалеты известнейших парижских модельеров, оказалась наряжена так, как никогда прежде.

Тонкую, изящную талию девушки охватывала набедренная повязка, сшитая из шкурок новорожденных детёнышей леопарда. Через плечо была перекинута великолепная шкура ярко желтого цвета с блестящими черными пятнами, ниспадавшая изящными складками почти до колен. Пояс из леопардовых хвостов собирал это одеяние в мягкие складки вокруг бедер. На шее красовалось ожерелье из человеческих зубов, на запястьях и предплечьях — массивные браслеты, из которых по крайней мере два, как определила девушка, были выкованы из золота.

Такие же браслеты ей надели на щиколотки, затем добавили ещё несколько ожерелий на шею. Головной убор состоял из меховой повязки, к которой крепился роскошный плюмаж, образуя венец вокруг головы.

В довершение ко всему к пальцам девушки, от чего её охватил леденящий ужас, прикрепили длинные изогнутые когти из чистого золота, моментально напомнившие ей про ужасную смерть отважного негра, защищавшего её до последнего вздоха.

Итак, Кали-бвана была готова к страшному ритуалу посвящения в верховные жрицы.

Глава 8

ИЗМЕНА РАСКРЫТА

Мушимо не спешил. Он наслаждался одиночеством, радуясь отсутствию шумных, хвастливых созданий, каковыми, почти без исключения, являются люди. Правда, дух Ниамвеги тоже любил похвастаться, но мушимо старался закрывать на это глаза. Иной раз мушимо журил его за человеческие повадки, и дух Ниамвеги замолкал, покуда хватало памяти, а память у него была очень короткая. И лишь когда в голосе мушимо появлялись строгие нотки, дух Ниамвеги затихал надолго, но такое случалось редко, только когда возникала особая потребность в тишине.

Мушимо и дух Ниамвеги покинули лагерь утенго на рассвете, однако время не имело значения для мушимо. Свою задачу — выследить деревню людей-леопардов и понаблюдать за ней — он выполнит, когда будет к этому готов.

Около полудня мушимо, наконец, добрался до деревни.

К тому времени воины уже отправились готовить засаду незваным гостям из племени утенго, но мушимо их не встретил, поскольку шёл от лагеря окружным путём. Девушку тем временем уже отвели в храм, но это уже не касалось духа предка Орандо, раз уж он занимался судьбой черных, а не белых.

Представшая взору мушимо деревня, на которую он глядел сквозь листву дерева, почти не отличалась от мирного селения Тамбай, разве что частокол здесь был повыше и попрочнее. На главной улице не происходило ничего особенного, — в тени деревьев дремали притомившиеся мужчины, женщины же сновали туда-сюда, занятые повседневными хлопотами, которые скрашивались наиболее распространенным среди женского пола средством — сплетнями.

Сначала мушимо не заметил ничего особенного. Воинов, как он определил, было немного. Внезапное нападение воинов из племени утенго могло бы застать деревню врасплох. Вместе с тем он отметил, что ворота, ограждающие вход в деревню, прочны и высоки, а в тени частокола расположились охранники.

«А не лучше было бы напасть на деревню ночью, — подумал он, — когда пара ловких ребят незаметно перелезет через ограду и откроет ворота товарищам». Поразмыслив, он решил, что сделает это сам, без посторонней помощи.

Для мушимо не составило труда проникнуть в деревню незамеченным.

Вскоре внимание его привлекла группа людей, собравшихся перед небольшой хижиной, — рослый человек, в котором мушимо интуитивно узнал вождя, и его слушатели. Но отнюдь