Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

поставлять оружие республиканскому правительству осенью 1936 года, это была также битва, в которой Испанская коммунистическая партия - гордая обладательница семнадцати мест в Кортесах - приобрела влияние, совершенно непропорциональное ее скудным парламентским силам. Испанская социалистическая партия, PSUC (Partido Socialista Unificada de Cataluña), осторожная и реформистская, с удовольствием следовала линии КП, как и крупнейший профсоюз Испании, UGT (Unión General de Trabajadores). Обе эти организации, вместе с коммунистами, сыграли свою роль в правительстве Народного фронта, которое появилось в сентябре 1936 года под руководством премьер-министра Франсисо Ларго Кабальеро. И все же в период максимальной социальной нестабильности, когда большая часть инфраструктуры страны была близка к распаду, многие региональные города начали создавать свои собственные механизмы. В Каталонии, как вскоре обнаружил Оруэлл, лидировали анархистски настроенные CNT (Национальная конфедерация трудящихся) и POUM (Партия марксистского объединения), левые, но антисталински настроенные и стремившиеся как можно быстрее свергнуть существующий социальный порядок.

Уже осенью 1936 года, за несколько месяцев до приезда Оруэлла в Испанию, было ясно, что все это может привести к неприятностям. Кабальеро стремился умерить революционные тенденции своей коалиции, в то же время его раздражали жалобы коммунистов на то, что он неэффективно ведет войну. В то же время он понимал, что потребность правительства в большем контроле над ресурсами и территорией потребует от него власти над группами анархистов, которые управляли своими собственными ополчениями. Чтобы Народный фронт добился успеха, ему нужна была единая цель. Обычная претензия к POUM - как со стороны умеренных социалистов, так и пропагандистов коммунистической партии - заключалась в том, что он не понимал, что только единство может выиграть войну. К началу 1937 года, когда наступление националистов на Мадрид зашло в тупик, республиканское правительство перебралось в Валенсию, а националисты значительно продвинулись на север и юг, эти противоречия стали очевидными не только для республиканских стратегов, но и для добровольцев на местах. Кеннет Синклер-Лутит, в то время прикомандированный к Thälmann Centuria, части Международной бригады, в которой преобладали немецкие коммунисты, получил практическую демонстрацию уровня несогласия, когда гулял со своей девушкой по Рамблас, главной магистрали Барселоны. Усевшись в кафе на тротуаре, они были поражены, когда с балкона этажом выше внезапно спустился микрофон, а рядом с ним на стул села молодая женщина и представилась репортером "Радио Вердад", "единственной вещательной службы, которая использует реальность вместо вымысла". Когда после пары минут разговора ортодоксально левый Синклер-Лутит заявил, что не готов дать интервью, девушка заверила его, что оно уже состоялось: "Это станция POUM. Мы не только верим в свободу, но и практикуем ее".

Одна из особенностей Барселоны, которую Оруэлл начал исследовать в начале января 1937 года, заключалась в том, что она вообще должна была находиться в руках республиканцев. В начале войны он был отмечен как вероятная цель националистов, но двенадцатитысячная армия франкистов, направленная против него, была отбита комбинацией рабочих организаций и местных военных. Оставленный на произвол судьбы, город превратился в своего рода либертарианский рай. Как сообщал обычно не слишком впечатлительный Коннолли: "Всепроникающее чувство свободы, интеллекта, справедливости и товарищества, огромный подъем в отсталых и нищих людях стремления к свободе и образованию - это то, что нужно увидеть, чтобы понять". Однако он был достаточно проницателен, чтобы заметить, насколько легче было английскому интеллектуалу из среднего класса отождествлять себя с испанским борцом за свободу, чем с представителями рабочего класса своей страны. Здесь, в Испании, не нужно было изображать симпатию к "маргарину, вудбинам и крепкому чаю". Оруэлл был заворожен революционной Барселоной, очарован пылом, который он видел вокруг себя, где свидетельства политической активности были со всех сторон, и, что еще более необычно, средний класс, казалось, исчез из поля зрения. Символические встречи отмечали первые несколько дней его пребывания там, как километровые столбы: от менеджера отеля, упрекнувшего его за попытку дать чаевые официанту, до итальянского милиционера, который пожал ему руку и дал начало одному из его самых запоминающихся стихотворений. Как он выразился в "Памяти Каталонии", "люди пытались вести себя как люди, а не как винтики капиталистической машины".

В Ленинских казармах, куда в первую неделю января, после призыва в ополчение ПОУМ, прибыл Оруэлл для обучения, было очень мало винтиков капиталистической машины. Большинство других новобранцев были добросовестными пролетариями, ранее работавшими кузнецами, носильщиками или рабочими на заводах. Англичан было очень мало: фактически только один, мужчина по фамилии Уильямс, женатый на испанке, которая принимала участие в июльских уличных боях. Почти сразу же Оруэлл оказался в самом центре хаоса, характерного для любого участия на стороне республиканцев. Ходили разговоры о том, что его немедленно отправят на Арагонский фронт, но в ответ был получен приказ подождать, пока не будет сформирована следующая центурия - подразделение численностью около восьмидесяти человек. Привыкший к строгой дисциплине Итонского корпуса подготовки офицеров и требовательным протоколам полиции Бирмы, он был поражен, обнаружив, что многие из его товарищей по службе были подростками из барселонских трущоб, которых едва можно было уговорить встать в строй. Оружия, похоже, не было, а обучение состояло из устаревших строевых приемов. Условия жизни в испанской военной казарме неизбежно пробудили всю обычную привередливость Оруэлла. Кавалерийские лошади, которые раньше содержались в конюшне, возможно, были изъяты и отправлены на фронт, но в их отсутствие "все вокруг по-прежнему пахло лошадиной мочой и гнилым овсом". Хуже того, для человека, у которого еще свежи в памяти воспоминания о госпитале Кошен, общая фляга для питья, известная как поррон, сделанная из стекла и с заостренным носиком, ужасно напоминала постельную бутылку.

Но он был ошеломлен теплым приемом: офицеры карабинеров много говорили о нем и угощали его напитками. Он также привыкал к проявлениям испанского темперамента - задержкам и административным проволочкам, эндемической путанице, любви к церемониям ради них самих. Все эти качества проявились в тот день, когда подразделение было мобилизовано за два часа. Собравшись на площади, освещенной факелами, на фоне алых знамен и в атмосфере лихорадочного возбуждения, бойцы были проинструктированы политическим комиссаром, а затем маршем отправились на вокзал, выбрав самый длинный из доступных путей, чтобы вызвать восхищение зрителей. Поезд был набит так плотно, что едва хватало места на полу, не говоря уже о сиденьях. В последний момент перед отправлением жена Уильямса, которой до этого пришлось помогать Оруэллу надевать его новые кожаные патронташи, спустилась с платформы, чтобы помахать им бутылкой вина и "футом той ярко-красной колбасы, которая имеет вкус мыла и вызывает диарею".

Двигаясь со скоростью двадцать километров в час, поезд направился к Арагонскому плато. Из Барбастро они отправились на грузовике