Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

Если Гражданская война в Испании гальванизировала большую часть британских левых, а также подтолкнула бесчисленных добровольцев к прямым действиям - многие высокопоставленные профсоюзные деятели и члены парламента от лейбористов порезали зубы на службе Республике, - то она также оставила неотъемлемый след в карьере Оруэлла. Испания, можно с уверенностью сказать, сделала его другим человеком, способствовала расцвету политических тенденций, которые до сих пор оставались почти спящими, и дала ему политическое кредо, в которое он впоследствии верил. Почти все без исключения дружеские отношения, которые он завел в Испании, остались с ним до конца жизни, как и многие враждебные. Он отправился в Испанию политически наивным и вернулся оттуда разочарованным некоторыми обманами, свидетелем которых он был, но также решительно настроенным на то, что массовый идеализм, частью которого он был, может быть экспортирован в политику его собственной страны. Каким-то любопытным и неизбежным образом уроки и воспоминания о шести месяцах, проведенных им в Барселоне и на Арагонском фронте, никогда не покидали его: Малкольм Маггеридж вспоминал, как навещал его в больнице за месяц до смерти, и как он "продолжал рассказывать о Внутренней гвардии и гражданской войне в Испании". Спустя дюжину лет его приключения в Испании были для него такими же яркими, как если бы они произошли за неделю до этого.

Здесь, в Барселоне, в последние дни 1936 года, все это было далеко за горизонтом. Для многих иностранных добровольцев, собравшихся в городе, долговязый англичанин, слоняющийся по вестибюлям отелей в поисках места, где можно вступить в партию, или поднимающийся по лестнице, ведущей в офис Джона Макнейра, местного администратора МЛП , казался несколько подозрительной фигурой: без документов, не знающий политической ситуации и идеологически не поддающийся классификации. Будущий член парламента от лейбористов Дженни Ли, которая столкнулась с ним в это время, была поражена несоответствием пары огромных ботинок двенадцатого размера, которые болтались у него через плечо. У сотрудников МЛП тоже были сомнения относительно бывшего школьника с тягучим акцентом высшего класса, хотя Макнейр, как оказалось, прочитал две его книги; его помощник, Чарльз Орр, нашел новичка "языкастым" и непривлекательным. Но в искренности его побуждений сомневаться не приходилось. Хотя на этом этапе Оруэлл все еще представлял себя как журналиста, желающего писать статьи, он сообщил Макнейру, что "приехал в Испанию, чтобы вступить в ополчение для борьбы с фашизмом". Несколько сценический рассказ о прибытии Оруэлла в неопубликованной автобиографии Макнейра, написанной много лет спустя, рассказывает о том, как он "прогуливался" по офису МЛП ("Он всегда воспринимал все легко и спокойно и, казалось, никогда не спешил") и требовал, чтобы его немедленно отвезли в Ленинские казармы. Покоренный его энтузиазмом ("Немного шустрый, не так ли?") Макнейр познакомил Оруэлла с каталонским журналистом по имени Виктор Альба, который согласился устроить ему экскурсию по городу, пока его зачисление в армию будет оформляться. Это не увенчалось успехом. Как и Орр, Альба считал посетителя молчаливым и интровертом и полагал, что нежелание Оруэлла задавать вопросы говорит о простом отсутствии интереса. Потребовалось внимательное прочтение "Дома Каталонии" несколько лет спустя, чтобы подтвердить, что это был всего лишь метод работы Оруэлла, и что даже на этом раннем этапе он накапливал впечатления, которые позже будут использованы в печати.

Окончательное суждение Альбы заключалось в том, что Оруэлл "почувствовал страну, уловил настроение и основные психологические факты каталонцев в то время". Анализируя свою собственную позицию в первые дни пребывания в Испании, Оруэлл решил, что он "игнорировал политическую сторону войны" и полагал, что ее ведение сводилось лишь к убийству фашистов. На самом деле, как признают историки испанского конфликта, он столкнулся с необычайно сложной ситуацией. Спустя почти восемь с половиной десятилетий после окончания Гражданской войны в Испании можно по-разному относиться к ней. В зависимости от вашей политической позиции ее можно рассматривать как защиту демократии, испытание национальной самоидентификации в эпоху политики власти, возможность для социальной революции или, иногда, и иногда путано, как смесь всех трех. Почти все, что пошло не так у левых в 1936-1939 годах, можно объяснить этой размытостью мотивов: как однажды выразился Энтони Бивор, в конце концов, крах республики был результатом "неизбежного паралича левоцентристского правительства, столкнувшегося с правым восстанием с одной стороны и левой революцией с другой".

Ни с одной из сторон не было четких проблем и целей. Хотя Франко был глубоко неприятен, как и любой другой диктатор в континентальной Европе, он отнюдь не был обычным правым автократом: Испанский фашизм был гораздо менее идеологизированным и гораздо более отсталым, чем его немецкие и итальянские собратья. Как отмечается в книге "Homage to Catalonia", реальной целью этого военного мятежа, поддержанного аристократией и католической церковью, было не столько насаждение фашизма, сколько восстановление феодализма. Следовательно, большая часть демонстрируемой лояльности была связана с местом, религией и наследием. Сам Оруэлл признавал, что сторона, на которой в конечном итоге сражались многие коренные испанцы, во многом зависела от места их проживания. Социальное и политическое давление породило множество невольных новообращенных. В районах с преобладанием националистов многие сторонники республиканцев присоединялись к войскам Франко просто для того, чтобы не попасть в беду.

Аналогичная путаница существовала и в левых кругах. С самого начала было ясно, что все происходящее в Испании не будет происходить в вакууме, и что мощные внешние силы будут действовать скрытно или не очень скрытно. В первые недели войны республиканское правительство обратилось за помощью к Франции. Блюм, социалистический премьер, отнесся к этому с пониманием, но разногласия в его кабинете привели к прекращению поставок оружия. Тем временем Гитлер предоставил транспортные самолеты Junkers JU-52, которые переправили Африканскую армию Франко через Средиземное море на материковую Испанию. Но над обеими этими интервенциями нависала тень Советской России, которая к этому моменту уже около года находилась на этапе "народного фронта" своей внешней политики и предпочитала поддерживать демократически избранные правительства левых сил, а не настаивать на немедленной революции. Получая указания из Москвы, Георгий Димитров, глава Коммунистического Интернационала, на заседании 23 июля 1936 года распорядился, чтобы испанские коммунисты не пытались установить диктатуру пролетариата "в настоящее время". Это было бы преждевременно. Гораздо лучше "действовать под знаменем защиты республики... Когда наши позиции укрепятся, тогда мы сможем пойти дальше".

Все это придавало конфликту, как его видели слева, любопытный политический оттенок. Хотя в нем участвовали многие тысячи испанцев, сражавшихся на обеих сторонах, это была одновременно война по доверенности, за ходом которой внимательно следили в Берлине и Москве. После решения России