Старый дом (сборник) - Геннадий Красильников

Лешак покрутил головой, презрительно хмыкнул:

— Бывает, иной двадцать лет шофером считается, а в машине сидит, точно курица в седле! Не водитель, а так, видимость одна… Ежели какая авария случится, свистните меня: помогу консультацией. Особенно начальству…

На щитке возле амбаров белел листок с зигзагообразной молнией, на котором броскими буквами было начертано: "Молния. Берите пример с передового шофера Василия Безбородова!" Проезжая мимо этого щитка, Лешак каждый раз сдвигал со лба кепку и размягчено откидывался на спинку сиденья. Девушки, работающие на складе, провожали его восхищенными взглядами. На третий день, сделав до обеда пять рейсов, Василий притормозил машину возле конторы, крикнул парторгу Куликову, голова которого виднелась в окошке:

— Привет от тружеников полей, дядя Тимофей! Прошу забронировать место на Доске почета! Насчет фотографа позаботьтесь.

— За нами не пропадет, Васек. А только не слишком рано возводишь себя в культ? Опасная, брат, штука…

— Попомните мое слово и засеките по часам: сорок пять минут — рейс готов! Ну, пока…

Однако прошли обещанные сорок пять минут, а Лешак все еще не возвращался. Приехал он только через час… чертыхаясь, взбежал на крыльцо конторы, рывком распахнул дверь председательского кабинета. Кудрина на месте не оказалось. Вася принялся метать по адресу начальства громы и молнии: "Когда не надо, они штаны протирают, а тут и с семью собаками не сыщешь!" Заслышав Васины комплименты, из своего "секретарского" кабинета показался Тимофей Куликов.

— Ого, Васек, ты уже с обратным рейсом? А я тебя не раньше вечера ждал. Ты уж извини: Доска почета пока не готова и фотограф чего-то замешкался…

Вася вроде бы не понял ехидного замечания секретаря, состроив страдальческую мину, в сердцах хлопнул кепкой по колену:

— А, с ними наработаешь! Собрались там…

— Да ты погоди, объясни толком, в чем дело! Что там у вас приключилось?

— Дарьин комбайн поломался. Ни в какую не заводится. На сцепе — Самаров Очей, так тому хоть земля пополам тресни, стоит себе в сторонке. А Дарья ровно осатанела, слова не дает сказать. Интересно, как Сабит с такой живет? Да на таких воду надо возить, а не то что детей рожать!

— Ладно, Василий, дискуссию на эту тему побереги на другой случай. Ты лучше подумай, как делу помочь. — Куликов озабоченно поскреб подбородок, по случаю уборки скучающий по бритве. — А ты сам в комбайнах не разбираешься?

— Нет, не мастак. Была бы автомашина, другое дело, а тут пасую… К тому же Дарья над душой стоит. Я пытался установить причину, а она квохчет: "Не тронь, не хватайся!"

— Так, так, Васек… Худо дело. За простой комбайна в такое время нам с тобой Доски почета не видать. Это же скандал, понимаешь! Ты вот что, — Куликов оживился, хлопнул Лешака по плечу, — ты давай, садись за руль и езжай за Кабышевым! Найди где хошь, хоть со дна Акашура подними, понял?

Куликов прямо-таки влюбленно обнял Васю и силком повел к двери. Тот недовольно ворчал:

— Не бывал женат, а корми ребят, так выходит? Где я буду искать вашего Кабышева? Если все бригады объехать, сорок пять, тютелька в тютельку набежит!.. Больше часа потеряю. А потом — кто мне спишет сожженный бензин?

— Ничего, Васек, ради хлеба все твои грехи наперед спишем! Ты сначала к нему домой завороти, потом в мастерские… Ну, словом, езжай, браток, время дорого! Мы на Доску почета твою увеличенную фотокарточку прилепим!

В конце концов Вася махнул рукой: дескать, нечего меня уговаривать, — сам не маленький. Он полез в кабину, завел мотор, выжал газ до конца, машина взревела рассерженным быком, и через минуту грузовик, угрожающе накренившись на крутом повороте, скрылся в густом облаке пыли. Возле дома Кабышевых Вася затормозил, подряд несколько раз просигналил. Окна равнодушно пялились на него из-под низко нависшего карниза, дом молчал, и лишь во дворе неистово заливалась собака. Вася неохотно вылез из кабины. Высмотрев валявшийся неподалеку обломок кирпича, подобрал его и сунул в карман. У ворот, опасливо нажал на щеколду и заглянул во двор. Сызмальства Васина жизнь была отравлена лютой ненавистью к собакам. Было ему еще лет восемь, когда он в чужом огороде срезал шляпки подсолнухов, а хозяйская собака почуяла и догнала его. При позорном бегстве Вася оставил полштанины в собачьих зубах. Спрятавшись в зарослях ивняка на берегу Акашура, дождался темноты и лишь тогда, прикрыв наготу лопушиками, задами пробрался домой…

Вот почему, заходя к Кабышевым, он запасся увесистым кирпичом и лишь тогда решительно отворил калитку. Завидев его, овчарка заметалась на цепи, норовя дотянуться до полы пиджака… Но кому, как не Васе, знать собачью натуру! Он замахнулся кирпичом, сделав страшное лицо, и старая овчарка трусливо бросилась в спасительную конуру.

— То-то! — удовлетворенно проговорил Вася. — На какого лешего держат такого уродца?

Едва ступив через порог, он гаркнул:

— Здорово живете!

Ему не ответили. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь размеренным стуком маятника старинных часов. На окнах не было занавесок, возле двери стояла голая пружинная кровать без постели, и от всего этого дом казался заброшенным, нежилым. Воздух в нем был тяжелый, затхлый.

Вася постоял возле двери, несколько раз кашлянул.

— Тьфу, куда все провалились…

Сделав несколько шагов, он заглянул за перегородку. На широкой лавке, укрывшись старым зипуном, лежала хозяйка дома. Руки у нее были скрещены на груди, точно она собралась помирать, глубоко запавшие глаза неподвижно устремлены в потолок. Тонкие, бескровные губы ее растянуты в ниточку, из-под платка выбились пряди волос. Кожа на лице была желтоватобледной, такой цвет бывает у растения, выросшего в темном погребе. Чаще всего такое растение не дает цветов, у него не бывает семени, и оно пропадает на корню, не оставив на земле своего роду-племени…

— Зоя-апай… — пересохшим голосом позвал Вася. — Заболела, что ль?

Казалось, она не слышала его. Но вот она медленно повернула голову, невидяще посмотрела на него и сипло спросила:

— Что надо?

— Зоя-апай, Олексана ищу я, — с непривычной робостью пояснил Вася. — Его к комбайну требуют…

Она не отвечала.

— Зоя-апай, не знаешь, где Олексан? — переспросил Вася.

Будто очнувшись от забытья, Зоя вдруг резким движением сбросила с себя зипун, приподнялась на локте и уставилась на него какими-то безумными глазами.

— Кого ты ищешь здесь? Олексана? — облизав бескровные губы, закричала она. — Нет его здесь, вы сами украли, увели его отсюда! Кровопийцы, убирайтесь, уходите, чтоб глаза мои не видели вас! О-о, господи, готовы из живого тела душу вырвать! Вы погубили моего Олексана, зачем еще ходите сюда? Проклятые, из-за вас вся наша жизнь пропала! Тьфу, чтоб вас земля поглотила! Уходите-е-е…

Собрав остатки сил, она плюнула Васе под ноги и упала на лавку. Вася опешил от неожиданности, затем помянув всех нечистых, загремел сапогами к выходу.

— Совсем сдурела, старая!

Завидев его, овчарка глухо зарычала из конуры. Дойдя до калитки, Вася обернулся и метнул в ее сторону припасенный кирпич. Садясь в кабину, он погрозил в сторону кабышевского дома кулаком: "Что хозяева, что собака — одной породы! Живут же такие!.. Где мне теперь искать этого Олексана? Денек выдался, чтоб его не было вовсе!" Круто разворачивая машину, он задел кузовом за ворота, на столбе осталась рваная, занозистая отметина.

Олексан редко бывал дома, разъезжал по бригадам, иногда оставался там на ночевку. После ухода Глаши мать слегла. Олексан был в отчаянии: его ждут к машинам, а он должен сидеть возле больной. Спасибо, выручила тетя Марья: узнав о болезни Зои, она сама вызвалась помочь — присматривать за матерью и ходить за скотиной. Будь это раньше, Зоя близко не подпустила бы чужого человека к своему хозяйству, но теперь она ко всему оставалась равнодушной. Марья жалостливо посматривала на больную и вздыхала:

— Не повезло тебе, соседка… Ишь, даже с лица изменилась, краше в гроб кладут. Сказать Олексану, он тебя живо на лошади доставит в Акташ, врачам покажет. А так что толку лежать?

Зоя слабым голосом отвечала:

— Вроде и не болит нигде, только под сердцем колет и сил нисколько нет… В груди давит. В Акташ не поеду. Коли помирать, так в своем доме…

— Господи, не говорила б этих слов! Отступится хворь, снова на ноги встанешь. И Глаша вернется, вот увидишь. Чай, опомнится, не век ей бегать от живого-то мужа!

В ответ Зоя отрешенно махала рукой:

— Пусть живут, как сами знают….

Олексан пытался уговорить мать поехать в больницу, но она упрямо отвернулась лицом к стене:

— Спасибо, сынок, хоть теперь заботишься о матери. Поумнел ты… Пока была здорова, что-то не слыхивала от тебя добрых слов. После схватишься по матери, да поздно…