Избранное - Эрнст Сафонов

Присел Бабушкин на скамью, Петьку рядом усадил. Вечер бабьего лета, последняя теплынь года, скоро холодам быть, слякоти, не станет такого тихого неба, такого шелеста пожелтевшей листвы, тишина уйдет, укатится под бугорок, и главное — трудными будут рейсы по мокрой, а то и обледенелой дороге, с забрызганным или заснеженным ветровым стеклом, при плохой видимости, со сквозняками и струящимся пронзительным морозцем, проникающим, как ни утепляйся, в кабину автобуса… А пока — что за прекрасные дни! И солнца вдоволь, хоть сегодня взять — он даже щитки опускал, глаза слепило.

— Я вот езжу, Петь, — сказал Бабушкин сыну, чтоб не молчать, — а ты, вполне вероятно, летать будешь, как Юра Гагарин летал, иль тот же Титов Герман, иль какой-нибудь обыкновенный летчик на пассажирских линиях… А хочешь, как дед, машинистом паровоза! Плохо, что ль, по стальным рельсам! Паровоз?.. нет, теперь уж электровоз… гудит, ты в окно смотришь, виды разные наблюдаешь…

Бабушкин, тихо улыбаясь, ткнулся щекой в жесткий Петькин затылок и тут же — не веря пока — пугливо спросил:

— А ты, Петух, никак куришь?! Табачищем-то от тебя… Куришь!

Сын отстранился, угнул голову, чуть не по уши в воротник куртки залез — пробубнил из нее, одним глазом косясь, не замахивается ли отец на подзатыльник:

— Я попробовал… один раз… Герольдик курит, Славка с ним, а я тоже попробовал…

— Петька, Петька…

Колыхалось в душе давнее: как его самого мать в детстве свирепо за вихры таскала, по щекам, плача, била, отучая от папиросок, и так ведь не отучила, горемычная, — позже сам бросил… Это когда они с Ниной сходились — бросил, любил ее, послушался, а после, через годы, попробовал было вернуться к курению, чтобы позлить ее, — ничего не вышло, организм на никотин не настроился… И Петьке сейчас хоть лупка, хоть всякие слова, вроде того что грамм никотина лошадь убивает, — пустой звук. Лупку он вытерпит, со словами согласится, а потом побежит за котельную (они всегда там табунятся) — закурит, и курить будет не просто, а в удовольствие, с ожесточением, в отместку — вот, дескать, вам, бейте, ругайте… что́ — взяли?..

— Петька, Петька, — повторил Бабушкин, — зря ты! Брось. Дурное дело. В возраст взойдешь — там смотри… А сейчас будешь табак всасывать — не вырастешь, Петух, таким вот шкетом останешься… Не втянулся?

— Не втянулся, — неуверенно и с облегченьем ответил сын.

— Не кури.

— Я не буду…

— Я прошу тебя…

В кружке доминошников Парамоныч Три Рубля, задыхаясь от восторга, кричал генералу: «Просадили вы, Левонтий Палыч!.. Как в лужу…» А из клуба железнодорожников по-прежнему мощно и удало неслась музыка, сотни ладоней прихлопывали там в такт; и подумал Бабушкин, что зря отказался, нужно было пойти с женой в кино, приятное жене сделать, после до проходной фабрики ее проводить, а теперь уже, конечно, поздно, сеанс начался, через какие-нибудь час-полтора Нина отправится в ночную… «Жизнь, — усмехнулся Бабушкин, — она не по расписанию идет, предполагаешь одно — получается другое, какая-то суета, спешка, сам не знаешь, что завтра будет, не собака, смотришь, а человек под колесо сунется, готовь, жена, сухари… и собака, подумать, куда она, подлая, лезла?!»

— Учись, Петь, а курево — оно, брат, никуда не денется… В школе-то сегодня что получил?

— Нормально…

— Это как понимать?

— Две тройки…

— Это нормально?

— И пятерку, паи!

— По физкультуре, да?

Петька вздохнул:

— А легко? Я один, если хочешь, по шесту залез. Под самый потолок!

— Так, Петух, на образование не вытянешь…

— А я не учусь?! У нас программа новая, временные трудности, сами учителя говорят…

— А я, Петь, знаешь, собаку задавил.

— Какую, пап, собаку?

— Бежала, понимаешь… я задавил… плохо-то как!

— Ну, — Петька рукой махнул, успокоил: — Мы тоже собаку кокнули.

— Как?.. Зачем?!

— Она в школьный двор забежала, на большой перемене, а Герольдик кричит: у ней слюна упала, а если она бешеная?.. Мы камнями, а один из восьмого «Б», его Длинный Джо зовут, взял железяку…

— Убил? И ты тоже?

— А если она бешеная?

— Какая к черту… бешеная? — заорал Бабушкин. — Сто лет в городе бешеных собак нет! Она что — бросилась на вас?

— Она щенок… ты чего, пап? Все, пап, били…

— Иди, змей, домой… с глаз уходи!

— Сам задавил…

— Уходи!

— Я мамке скажу, — плаксиво пообещал издали, от подъезда, Петька.

«Откуда это в них? — кипел, негодуя, Бабушкин. — Железякой, говорит, а! И мой как остальные, мой-то!.. Откуда? Камня, может, кругом много, природы настоящей не видать, высокие дома все от них заслонили?.. На школьном дворе!.. Марки собирают, от телевизора за уши не оттащишь, в секции, в кружки ходят, ничего для них родителями не жалеется, а они… убили! Кого ведь… щенка! И мой со всеми, с этим… как его… Длинный Джо! Дрючком бы его по длинной хребтине, этого Джо, сразу б вспомнил он, какой такой Джо иль, может, все-таки Ваня… И моего б заодно! Ну, Петух, ну, погоди, возьмусь за тебя…»

— Коля! — окликнули Бабушкина из сумрака, с дальней, полузатащенной в кусты скамьи. — Ты никак там? Топай сюда!

Окликал, оказывается, Толик, сосед по площадке, водитель грузового мотороллера в пищеторге. Он парень вроде ничего, общительный, компанейский. Бабушкин нередко помогает ему мотороллер ремонтировать, и Толик в таком случае всякий раз дарит ему «на счастье» по два-три лотерейных билета ДОСААФ — у него их много, распространяет на общественных началах… Не забыть, подумал невольно Бабушкин, проверить билеты, таблица была уже: а вдруг?!

Он подошел, поздоровался с Толиком и его приятелем, низеньким широкоплечим парнем в вязаной шапочке с помпоном, — его Бабушкин не раз видел в гастрономе № 5, парень там грузчиком… Виталиком зовут.

На скамейке между сидевшим Толиком и Виталиком стояла «долгоиграющая» бутылка.

— Скучаешь, Коля? — Толик спросил.

— Малость есть.

— Немножко примешь?

— Не хочется, ребята. Не буду… Не умею я ее и не люблю. И настроения нет.

— Невольник — не богомольник, — сказал Толик. — А то размочись!

— Нет, — твердо повторил Бабушкин и, будто оправдываясь, пояснил: — Меня, Толь, сейчас Петька расстроил, когда я и так расстроенный. Они, охламоны, собаку, не дрогнув, убили. В школьном дворе… Дети ж, Толь, как могли?

— А я так, откровенно говоря, замечу, — наливая себе, сказал мрачно Виталик, — не собак, а людей нужно жалеть!

— И собак и людей, — поправил Толик.

— Людей! — настаивал Виталик.

Бабушкин понял, что они давно уже тут: вон у скамейки лежит еще одна опорожненная бутылка.

— А ты — докажи, что не собак! — потребовал Толик.

— Докажу, — Виталик согласился. — Только, замечу откровенно, тебе доказывать, что против ветра…

— Ладно, ребята, — вмешался Бабушкин. — Чего спорить… все живое жалко.

— Нет, обожди… замечу… — упорствовал Виталик. — Он, к примеру, доказывал тут, что Викулов техничнее Фирсова…

— И докажу!

— А ты сам играл в хоккей?!

— Не имеет значения…

Они громко заспорили — про Фирсова и Викулова, про других игроков, про то, кого б они ввели в состав сборной страны по хоккею; Виталик стал хвалиться, что его двоюродный брат в Москве разговаривал с тренером ЦСКА Тарасовым («Вот как я с тобой, понял ты, чугунок!..»), — спор был бессмысленным и глупым, как бывает окрашено глупостью все пьяное, и Бабушкин решил уходить, заскучав еще больше. Но Толик, опомнившись, замолчал. Бабушкина локтем подтолкнул, подбадривая его:

— Собак много, и нас много… веселей, Коля! А Петуху своему книжку в библиотеке подбери, про животных, чтоб читал, на ус мотал… Мало читаем, Коля!

— Мало, — повторил, думая о своем, Бабушкин.

— Ты Петуху рассказ про собаку Каштанку, Коля, достань или купи, — советовал Толик. — Это волнующий рассказ, из жизни, поучительный, как в цирке дело было…

— Лев Толстой, — вставил Виталик. — Дед умел сочинять.

— Про Каштанку не Лев Толстой — Чехов!

— Опять? — спросил Виталик. — Может, доказать?

— Чего доказывать — Чехов.

— А если докажу…

— Ну, даешь ты, Виталик!

— А докажу? Ты что — один в школе учился?

«Это они в свое удовольствие спорят, — догадался Бабушкин. — День к концу, они футбольный матч по телевизору посмотрели, отдохнули вроде б и спорят, чтоб время убить. Чего я-то прилепился — им вдвоем лучше. Что от них услышишь-то?..»

— Коля, зачем ты мне нужен, знаешь? — Толик сказал.

— Ну?

— Вот один кореш этого прохиндея, — Толик на покачивающегося Виталика кивнул, — приобрел себе старый драндулет. Марки «Запорожец». Кое-чего ему нужно, чтоб колеса этой консервной банки крутились…

— Из запчастей, что ль?

— Догадался, — сказал Толик. — Обязательно нужно. Во как!