Избранное - Эрнст Сафонов

«Нажил врага, — мучился Бабушкин. — Разве простит? Вон и раскосый лейтенант говорил, что он любит свою собаку, застрелю, говорил… А лейтенант все ж мягкий, а Ханов — он кто!.. Хоть в автослесари подавайся…»

— Николай, будет, как сказано, — подталкивал к нему по скатерти фужер с пивом Зыбкин, пиво выплескивалось, обшлаг зыбкинского пиджака набухал темным. — Заслужил — получай! Вот как мы!

Зыбкин еще что-то твердил, многозначительно понижая голос и озираясь, но Бабушкин не слушал его бестолковую речь, рассеянно думая о своем. Парень с буровой, рассказывая что-то Мире, весело кивал на него, Бабушкина; Мира томно щурила крупные подведенные глаза, не сводя их с парня: он ей нравился, ей было не до других.

— Я знал, ты понятливый товарищ, мы рассчитываем… — нетвердым языком, но убежденно втолковывал Бабушкину Зыбкин. — Так и напишешь…

— Что «напишешь»? — очнулся Бабушкин.

— Тут просто, — объяснил Зыбкин, полагая, кажется, что Бабушкин внимательно вобрал в себя все его предыдущие слова, в курсе уже, они поняли друг друга. — Просто, Коля, а мы поддержим… Письмо передовика производства в газету… Твое письмо!

— Что-то не доходит…

— У ты, Коля! — Зыбкин поморщился. — Это ж просто, говорю, как два пальца… и важно. Ва-а-ажно-о! Ты передовик, ударник труда, ты пишешь письмо…

— Куда пишешь?

— У ты! — Зыбкин пальцем погрозил: не придуривайся, мол, зачем лишний раз повторять, мы же, считай, договорились.

— Разъясните подробней, — сказал Бабушкин, ощутив неясную тревогу.

— Так и пиши: он клеветник, порочит наш славный коллектив и уважаемых в коллективе людей, бросает тень, мы, рядовые работники транспорта, возмущены… — Зыбкин подумал и добавил: — Таким, как Гуляев, не место… Этим закончить можно.

Дошло наконец до Бабушкина! Жесткая удавка перехлестнула его горло, дышать стало трудно, его распирало изнутри, вместо слов Бабушкин выдавил из себя какие-то жалкие, хлипкие звуки, как придавленный плач, — и Зыбкин испуганно отодвинулся:

— Ты чего, Бабушкин?

— Жук-короед ты, — прошипел Бабушкин. — Когда ты что строил?! У-уходи, змей! — И — в ослеплении — толкнул Бабушкин стол: от себя на Зыбкина.

Зазвенела посуда, что-то разбилось; побледневший Зыбкин живо вскочил со стула и не оглядываясь, лавируя между столиками, засеменил к выходу; факельно горели его удивительные уши, как бортовые сигнальные фонари, — и Бабушкин, обретая дыхание, с веселой яростью крикнул вслед этим ушам:

— Держи-и-и! Строитель липовый! Уля-ля!..

— Ошалел, милок? — официантка подскочила. — Черепков набил… ты что?

И милиционер молниеносно откуда-то появился, рябой, дышал тяжело, в годах, со старшинскими погонами; приказал:

— Расплачивайся и пойдем, артист!

А на Бабушкина как неожиданно нашло — так в секунды и развеялось все, поразительно чисто и ясно в голове стало, и он ли это сейчас кричал — господи, как же он мог?! Позор какой, нет сил глаза поднять, посмотреть на людей. Нина увидела б такое… А Зыбкин что — надел он теперь свой шуршащий прорезиненный плащ и бежит себе куда хочет… Блестит перед носом надраенная бляха милицейского ремня, официантка счет пишет, пялятся отовсюду… сгореть бы, срамота какая! Оба фужера кокнул, тарелку еще, хватит ли расплатиться? Кроме четвертной бумажки, в карманах ни копеечки… Что ж, старшина через весь зал поведет, как под конвоем? Наломал дров, Николай Семенович, дал прикурить… Карточку еще повесят — на доску «Не проходите мимо!», весь город любоваться будет, Петьку в школе задразнят… Ой, дурак, ой, идиот, тебе не водку, а газированную воду пить, да и не пьян ведь, а еще молодых ругаем, молодежь для нас плоха… Сколько, говорите, заплатить? Двадцать четыре восемьдесят две? Сейчас, сейчас… Это мы мигом, с радостью, извините, пожалуйста, так уж получилось, простите…

Попросил униженно, давясь словами:

— Товарищ старшина, не надо… Затмение нашло.

Старшина дождался, пока он передал деньги официантке, сказал с царской щедростью:

— Уматывай… чтоб я тебя не видел больше!

По-прежнему зеркально светился ресторан, переливался светом, люди пили, ели, разговаривали, старикашки в оркестре заиграли что-то вроде марша, как отходную ему, Бабушкину; поймал взгляд Миры, брошенный на него, — брезгливая жалость была в этом взгляде.

Хотел, подбадривая себя, пройти по залу спокойно, терять было нечего, однако неподчинившиеся ноги вынесли отсюда какими-то паскудными, мелкими и трусливыми шажками… Не до гордости, когда хвост поджат!

На улице, где на свежем ветерке дышалось легко, полной грудью, где было много людей и канадские клены, росшие вдоль тротуара, бросались в прохожих влажноватыми осенними листьями, один из которых с размаху прилепился к щеке Бабушкина, он с особенной силой, кляня себя, осознал всю дикость затеянной им в ресторане сцены. Утешало лишь, как убегал от него Зыбкин… А поначалу ведь он, Бабушкин, расчувствовался, по швам расползся: как же — Зыбкин квартиру дает! Оттопыривай карман! Тьфу… Погоди, Зыбкин, до первого собрания — пощупаем! Пашка Гуляев останется, как был… И без ваших «Икарусов» перебьемся! Правда, Паша? Вы нас не троньте!..

С этим убеждением, что Гуляева они в обиду не дадут — нам на глотку не наступишь, что надо — скажем, — пришел Бабушкин во двор дома. Здесь было тихо, лишь Вера из 53-й квартиры сидела на скамье, дожидаясь кого-то или, как решил Бабушкин, просто наслаждаясь своим юным одиночеством.

Выходящее во двор кухонное окно их квартиры светилось. За низкой занавесочкой маячил Савойский, вот он приблизился к стеклу, стал вглядываться в заоконный сумрак… «Сейчас появлюсь — прицепится, — со знакомой тоскливостью, вызываемой видом нотариуса, подумал Бабушкин. — Нины нет, Петька спит, а он прицепится, успеет…»

Он повернулся и пошел к скамейке, на которой сидела Вера, белея туфельками.

— Извиняюсь, — сказал он Вере. — Не помешаю?

— Что вы, дядь Коль, — Вера засмеялась. — Место некупленное!

Бабушкин хотел заметить, что какой же он «дядя» для нее, это обижает — ему и сорока лет еще нет, однако смолчал, рассудив, что Вера пока в таком возрасте, когда мужской пол делится ею строго на две категории: мальчики и дяди.

— Скучаете, Верочка?

— Так… ничего не делаю.

— Само собой, — согласился Бабушкин. — Разве плохо?

Находиться возле Веры было приятно, словно от плохого пришел к чему-то светлому, которое, знаешь, не принесет тебе обиды, само по себе беззащитно и доверчиво — лишь ты не обидь! Как давно было, подумал он, сколько воды утекло с тех пор, и все же недавно это было, когда Нина поджидала его вот так же, на лавочке, он бежал — через пустырь, где свалка, мимо кладбища, трамвайного депо, боялся, что она не дождется, уйдет или что встретят его ребята из ремеслухи, изобьют за Нину; таяли в кармане шоколадные конфеты, после они ели их, украдкой он облизывал липкие пальцы, и были на Нине тоже белые туфельки… Было, было, пронеслось как миг, задержать не догадались, не сумели, да и как задержишь, это ж не кино, второй раз не прокрутишь, идут уже новые серии, затяжные, совсем не те… Вот и на Миру он глазеет, на все женское, что в ней имеется, из-за нее минутку-другую лишнюю в Верхних Прысках стоит, а свою Нину жалко, не обижает он ее, а все ж что-то не так у них, и Нина не понимает, что он от нее хочет…

— Ох, дядь Коль, заснете! — опять засмеялась Вера.

— Замечтался, — оправдываясь, ответил Бабушкин. — По служебным вопросам.

— А я иногда на вашем автобусе езжу. К бабушке.

— Замечал, — подтвердил Бабушкин. — Я вас, Верочка, уважаю.

— За что? — изумилась она.

— Не знаю, — признался Бабушкин. — Вижу и уважаю… вообще…

Ни с того ни с сего, будто кто подтолкнул, он стал рассказывать Вере, как сегодня задавил собаку — такое муторное чепе, а тут еще шалопай Петух камушек на душу положил — отец за нечаянный наезд переживает, а они со своим Длинным Джо и Герольдиком щенка, не моргнув, прикончили, это у них как доблесть, воробьиные мозги у них, а может, хуже — зло в себе носят, испорченность, ее нужно палкой выколачивать… Тут в арке появился парень, кашлянул, и Вера, не дослушав, сказала: «Пока, дядь Коль!» — побежала к этому парню: тот обнял ее за плечи и увел.

Бабушкин сказал себе, что ничего не попишешь, осуждать Веру за равнодушие к его рассказу нельзя — тут налицо свое течение жизни: пусть они!.. Светилось окно кухни, там бодрствовал, поджидая, сосед (ни дна б ему, ни покрышки!); в Бабушкине растревоженно росло желание кому-нибудь досказать про собаку, про то, как выяснилось, что она к тому же была собственностью капитана Ханова, теперь не расхлебать!.. И припомнился милицейский лейтенант с симпатичными раскосыми глазами, знакомый, можно считать, — припомнилось, как тот жал руку на прощанье, приглашал заходить, чтоб побеседовали они о собаках… А можно ведь о собаках, можно и не о собаках… Посоветоваться, к примеру, насчет Ханова, оба они с лейтенантом носят милицейскую форму, лейтенант Ханова наверняка знает, не возьмется ли уладить это дело, помирить, выход подскажет… И так ведь наплыло, подумать, одни нелады сегодня с милицией! Рассказать все как на духу… И про Зыбкина! Он, Бабушкин, тоже не прав, разумеется, не сдержался, подлая водочка свое сделала, но Зыбкин-то, Зыбкин! А еще по школам ходит, хвалится собой…