Жизнь на восточном ветру. Между Петербургом и Мюнхеном - Иоганнес Гюнтер

Руманов представил меня своей жене, которая казалась рядом с ним чуть не старушкой; эта педантично укомплектованная, полноватая дама обладала всеми пороками петербургского русского языка: она шепелявила, гундосила с жеманным придыханием, проглатывая целые куски фраз; она не сводила глаз со своих розовых кончиков ногтей и была в целом невыносима. Ее большой и черный королевский пудель, со своей стороны, находил невыносимым меня. Это было тем более неприятно, что мадам с самого начала оповестила, что ее пудель прекрасно разбирается в людях. Он походил на рассерженного и вместе с тем скучающего Шопенгауэра.

Едва я поприветствовал мадам, как он зарычал. Но эта откровенная неприязнь лишь повысила мой кредит у Аркадия Руманова.

Руманов подробно расспросил меня о кураторе. Как настоящая акула пера, он отзывался о людях немного свысока, с легкой насмешкой:

Ну, что, сделаем из него министра?

Я пожал плечами:

А почему бы и нет?

У него слишком много денег.

Но он умен и честолюбив.

Вот как? Он честолюбив. Хорошо, что я это знаю. Я уже вижу, мы с вами найдем общий язык. Не откажитесь ли позавтракать со мной у Кубата?

Руманов, по всей видимости, был там завсегдатай. Хозяин заведения шестидесятилетний Фредерик, с бегающими глазками, но и с миной неприступного благородства на подвижном лице вышколенного комедианта, любезно проводил нас к столику в самом углу.

Oeufen cocotte. Turbot. Barzac, — пробормотал он, понизив тон и еще раз смахнув воображаемую пыль со скатерти.

Поистине Аркадий Вениаминович Руманов был большим человеком. Вероятно, он и в политике играл роль немалую.

Он поддерживал художников, покровительствовал поэтам. Много помогал Блоку, с Маковским был на дружеской ноге уже много лет.

Он утверждал, что является европейским джентльменом в этом мире рабов. Вероятно, таким он и был. По крайней мере, получил хорошее образование и отличался безупречными, хотя и несколько утрированными, манерами.

Я заметил, что он за мной наблюдает, чтобы составить обо мне представление. И оно составилось, очевидно, в мою пользу, так как он и мне немало помогал потом — всегда негласно и в самый нужный момент.

Каковы мои отношения с Прущенко и с великим князем, он понял сразу. Узнав о планах, которые мы вынашивали с Шахматовым, он тут же предоставил себя в наше распоряжение — Шахматова он хорошо знал. Он поневоле был окутан флюидами, которые источает власть прессы. И он обладал сказочным умением пользоваться этой властью.

У Кубата собирались одни петербургские знаменитости. И каждый третий здоровался с Румановым. Теперь мне стало понятно, почему Прущенко вопреки всем предписаниям так протежировал его брату. Аркадий, впрочем, нимало не интересовался Мишей. Когда я начал было о нем рассказывать, он только пренебрежительно отмахнулся:

Ах, уж этот Миша…

После двух часов, проведенных в ресторане, он довез меня до гостиницы и простился со словами:

Вы европеец, миссионер в этом диком краю. Мне бы хотелось видеть вас как можно чаще. Вы должны писать для нас, это сразу обеспечит вам вхождение в наш мир.

Так оно и было.

Осенью Петербург нередко бывает неуютным, но в солнечном сентябре случаются чудесные дни. Тепло, восточный ветер приносит с собой ароматы Ладоги, где лежат святые острова, каналы и протоки сверкают, все светится мягкой, нежной голубизной.

Едва я вернулся в гостиницу, как меня позвали к телефону. То была Марья Семеновна Марадудина.

Как же вы узнали, что я в Петербурге?

Договорились, что я зайду к ней после обеда.

Как только я положил трубку, тут же был зван в соседнюю кабину — там тоже меня ожидал разговор.

Алло — кто? О, Марья Михайловна, вы? Откуда вы знаете, что я в Петербурге?

У этой Марьи Михайловны с ее замечательной кожей была спокойная, простая речь, без малейшего жеманства и аффектации. Я попросил ее тоже прийти на чай к подруге, с которой уговорился. Я сказал, что видеть ее в первый же день пребывания в Петербурге — это особый и добрый знак.

После чая с двумя актрисами я, как предписывают петербургские обычаи, доставил Марью Михайловну на дрожках домой. Мы кокетничали, и я позволил себе, пока ехали, взять ее руки в свои. Она не отняла их, только спросила:

Вы привыкли к быстрым победам, Иоанн Иоаннович?

В ответ я пожал ее руку.

Быстрые победы, однако, оборачиваются поражениями для обеих сторон. И — вот мой дом. Позвоните мне как-нибудь. 461-46. Что-нибудь вместе придумаем. Кучер, господин едет дальше, в гостиницу «Регина» на Мойке. До свидания! Ах, вот еще что: вы неотразимы. Но если б вы были не так неотразимы, вы внушали бы больше доверия. До свидания! Буду рада, если вы позвоните.

Вступительное эссе к моей антологии «Новый русский Парнас» было готово, и я взял его с собой, чтобы прочесть друзьям.

Первым делом я прочитал эти пятьдесят страниц Иванову. Работа ему не понравилась, но этого и следовало ожидать, ибо между строк я пощипал слегка и его перья, нападая на символизм. Но и Маковский, которому я прочитал эссе в Царском Селе, не пожелал взять его для «Аполлона», на что я надеялся. Он хоть и хвалил его, но нашел, что это написано скорее для немцев. О том, что я не связан ни с одним немецким журналом, я умолчал, чтобы не портить свое реноме.

Раз не получается с литературой, то вперед — в театр! Но и здесь мне ничего не перепало. Мейерхольд был любезен, как всегда, позволил мне присутствовать на любых репетициях, но поставить что-нибудь самому не дал. Несмотря на все свое дружеское расположение ко мне, он не сделал этого ни разу.

Так как я любил выпить вина, то каждый вечер проводил в «Бродячей собаке», где всегда можно было найти приятную компанию. Нередко появлялись Гумилев с Анной Андреевной, вокруг них толпились молодые люди, в ту пору особенно начинающий график Белкин, которого я сразу невзлюбил за манерность. Их брак стал, очевидно, еще менее благополучен. Гумми не пропускал ни одной «юбки», в ответ она флиртовала по-детски сознательно и по всем правилам искусства.

Кузмин познакомил меня с Яковом Львовичем Израилевичем. Высокий и темноволосый, очень элегантный юный богатей был остроумен и образован, мог, как и я, много выпить и тоже любил поухаживать за красивыми женщинами. Какое-то время мы с ним всегда последними покидали «Собаку» и как-то ночью внезапно решили открыть собственное кафе художников и назвать его «Кольцо Поликрата». В ту ночь мы извели немало бумаги, прикидывая, кого непременно нужно пригласить, кому предложить членство и кто наверняка не откажет в участии. Израилевич заверил, что пожертвует на это дело десять, нет, двадцать тысяч. Прежде всего нам хотелось, чтобы было много красивых женщин, много красивой мебели и телефон за каждым столом. Мы придумали плакаты, лозунги, транспаранты и разошлись с ним по домам еще позже обычного.