Жизнь на восточном ветру. Между Петербургом и Мюнхеном - Иоганнес Гюнтер

И наконец признался в своем подозрении. Инициалы начинались с бегло прочерченной буквы «И», переходившей в «В». А у него есть доказательства, что подчас таким образом подписывался Гете.

Книга поступила в магазин из дома одного прибалтийского барона, имя которого я забыл. А этот человек, как доказал мне опять-таки Йензен, общался с Гете — то ли во время его итальянского путешествия, то ли еще раньше. Инскрипты в книге касались по большей части многочисленных сносок и означали «настоящий Восток» или просто «настоящее». Но иногда они состояли из нескольких стихотворных строк.

Я не отдавал находку на экспертизу, потому что не хотел выпускать из рук книгу, ценность которой внезапно оказалась столь высокой. Но про себя я не сомневался в ее аутентичности. В 1914 году, когда я покинул родину и отправился в Грац, я взял книгу с собой. Но в Граце она потом пропала вместе с другими вещами, которые я оставил там на хранение, следуя дальше. И другие ошеломительные находки радовали меня недолго — видимо, они были слишком ценны и слишком дешево мне достались. Первая мировая война лишила меня всего моего митавского книжного собрания, в том числе и таких драгоценностей, как первое, юнкеровское издание «Корнета» Рильке с дарственной надписью поэта.

Эта книжная битва длилась до июня. Букинист Левенштейн улыбался довольной, временами даже самодовольной улыбкой: нормальным путем он никогда бы не сбыл эти книги. С возникшим беспорядком он охотно мирился, благодаря нашим «раскопкам» он воочию увидел тысячи своих книг, о которых не имел ни малейшего представления.

В это время мы пересеклись с еще одним книжником, большим митавским оригиналом. То был профессор истории Генрих Дидерихс, написавший несколько трудов по истории Курляндии, в том числе и о колонии курляндского герцогства на острове Тобаго, расположенного неподалеку от южноамериканского острова Тринидад.

Профессор Дидерихс, которому в ту пору было около семидесяти лет, был человеком очень любопытным и импульсивным. Свою библиотеку в двадцать пять тысяч томов он завещал Рыцарскому обществу, которое выплачивало ему за это пожизненное пособие. В его пятикомнатной квартире книжные полки размещались вдоль всех стен, а потом еще поперек комнат. И при этом Дидерихс легко находил любую книгу, которая была ему нужна. Он любил потешаться над нами, «зеленью», но все же продавал иногда отдельные экземпляры, предварительно вынуждая нас их подолгу выклянчивать. Йензен приобрел, среди прочего, «Выборку из бумаг сатаны» Жан Поля, я — за двадцать пять рублей «Годви» Брентано. Этой драгоценностью я гордился, наклеил в книгу свой экслибрис в виде мамонта, которого мне нарисовал Гутенег, и несколько недель упивался радостью обладания, пока профессор не попросил у меня эту книгу на короткое время — она понадобилась ему для работы. «Короткое время» растянулось на годы, и дело кончилось тем, что я так никогда больше и не увидел этот перл своей библиотеки. Так иной раз кончаются прекрасные мечтания библиофильской души.

В июне мама вернулась домой из больницы. Она опять могла хорошо ходить, и дом ожил; Лиза с мужем часто к нам заглядывали, приходили и другие родственники.

Сестра Ирмгард продолжала окружать маму заботой и любовью. Осенью, правда, она раздумала учиться дальше на медсестру и вернулась домой, но время от времени приезжала в город и тогда останавливалась у нас. Только война нас разлучила. По слухам, она вышла замуж за какого-то очень известного эстонского барона и стала великосветской дамой.

Вышла вторая книга К. Р. — «Себастьян мученик», и, запасшись переплетенными в оранжевую кожу экземплярами, я отправился к Прущенко. Одновременно я написал в Петербург и получил приглашение в Павловск, место на берегу Финского залива в часе езды от Петербурга, где было сосредоточено множество загородных вилл. На этот раз я поселился в гранд-отеле «Регина», где о моем прибытии известил адъютанта великого князя. Он объяснил мне, как проехать в Павловск, и сообщил, что там на вокзале меня будет ждать карета Его Высочества.

Великий князь повеселел, увидев свою вторую книгу.

В тот раз он меня прямо-таки избаловал своим вниманием. Заставил прочитать вслух мои переводы его стихов, а также поэмы «Руслан и Людмила» Пушкина, вообще ставшей моей визитной карточкой. А потом с пафосом заявил, что я должен перевести всю русскую классику. Если Прущенко не хочет взять на себя все финансирование целиком, то часть расходов могла бы понести петербургская Академия наук. Мне нужно будет позвонить в Петербурге профессору Шахматову и прочитать ему вслух «Руслана и Людмилу».

А там посмотрим.

Великий князь имел в виду нечто вроде «Библиотеки русских классиков» из пятидесяти — шестидесяти томов, которую частично оплатила бы академия и выпустило бы одно из ведущих немецких издательств. Академия наук, при поддержке меценатов, могла бы выплатить издательству две тысячи рублей за каждый том, то есть ровно сто тысяч рублей в сумме, а издательство обязалось бы потом вернуть какую-то часть денег, вырученных от продажи книг, — скажем по одной марке за экземпляр. Это составило бы при тираже в две тысячи две тысячи марок — тысячу рублей; при повторном издании кредит был бы погашен.

Да и мне представлялось, что это возможный путь.

Я обещал великому князю сразу же по возвращении в Митаву связаться с Георгом Мюллером, который как раз собирался издавать Гоголя и Тургенева. «У нас, к сожалению, такие дела быстро не делаются», — заметил великий князь, но если бы мне удалось заинтересовать проектом профессора Шахматова, то эдак через годик можно было бы рассчитывать на договор. Он сам составит памятную записку для своего племянника (царя). Не видно, почему бы дело могло сорваться, но тут уж многое будет зависеть от молодого человека (то есть от меня), придется постараться, а господина камергера и действительного государственного советника (то есть Прущенко) грешно было бы не пощипать. Для того и создал Господь таких богатых людей, а возвращать долги им необязательно.

Профессор Шахматов немедленно меня принял, и я провел у него целый день. Одно только чтение моего перевода «Руслана и Людмилы» заняло несколько часов. Но он хотел послушать еще и новейших поэтов, хотя о большинстве из них был невысокого мнения. Потом он пробурчал что-то насчет наивности великого князя. Сто тысяч рублей! Да где же их взять? Когда я стал объяснять, что речь идет только о предварительном финансировании, а издательство потом деньги вернет, он только мрачно рассмеялся. Не мог бы я ему подсказать, где во всей академии найдется место, которое могло бы проконтролировать все эти расчеты? Да для этого нужно было бы создать целую бухгалтерию, а над ней посадить контрольное бюро, которое проверяло бы честность первого бюро и т. д.