Жизнь на восточном ветру. Между Петербургом и Мюнхеном - Иоганнес Гюнтер

Да, в его лице я имел дело с настоящим поэтом. Он был прост и в то же время вел жизнь аристократа, по крайне мере мне так казалось. Конечно, этому восхищению способствовала и обстановка. Невиданный доселе мир Альп, его гремящая тишина, суровый Маттерхорн в скользящем серебре луны, колокольчики коров под нами, где паслись стада, шик отеля, соблазнительная, сытая и привольная жизнь — все это обрушилось на меня грандиозным переживанием, которое не изгладилось из памяти до сих пор.

Как-то вечером, когда мы засиделись допоздна за столом, попивая бархатное бургундское, внезапно поднялась буря, электричество выключилось, гигантские молнии за окном стали выхватывать из темноты желтеющие внизу долины, загрохотал гром, многократно отраженный горным эхом; а под все это Фольмёллер тихим строгим голосом стал читать стихи Георге, не обращая внимания на бушующую стихию. Да, я им восхищался.

С тем же интересом и добродушием, внезапно меняя тему, он мог заговорить на своем швабском об издателях или о красивых женщинах. Это ли не признак высшего света! Я находил его неподражаемым, и это меня окрыляло.

Первая половина дня до ланча принадлежала мне; в это время он писал письма; встречались мы только за столом, за ланчем — так это называлось, ибо мы оказались в американском анклаве, все вокруг говорили по-английски.

Как сейчас вижу: Фольмёллер стоит передо мной с телеграммой в руках. Протягивая ее мне, он спрашивает, кривя тонкие губы:

Ну, что, разрешить ей приехать?

Некая дама, назовем ее Еленой, просила дозволения приехать.

Она собирается играть монахиню в венской постановке «Миракля».

Почему вы спрашиваете об этом меня?

Потому что, если ко мне приедет женщина, вы должны будете взять на себя роль ее жениха.

Она, по его словам, очень красива, но вот так запросто пригласить ее он не может, так как все американцы в отеле знают, что он женат. А поскольку он собирается гастролировать с «Мираклем» по Америке, то вынужден считаться с моралью американок, которые никогда не простят ему, если он, будучи женатым, примет тут у себя столь соблазнительную красотку. Ну а если она приедет ко мне как к своему жениху, то возражений не будет даже у самых чопорных жительниц Бостона.

Вот так нежданно можно обзавестись невестой.

Елена и впрямь была очень красива, среднего роста, с волнующими женскими округлостями, с золотистыми волосами и лучистыми, золотисто-карими глазами. У нее были большой рот и прямо-таки детские пухлые ручки. Манящие плечи и грудь, небрежная соблазнительная походка со сладострастными покачиваниями, широко распахнутые глаза — все это обладало мощным чувственным флером. И при всем том она не была одной из нравящихся мне женщин — слишком много болтала, слишком возбужденно и, прежде всего, слишком громко, а также слишком громко смеялась.

Фольмёллер снял ей, хотя отель был переполнен, одну из лучших комнат с застекленным балконом на нашем же этаже.

С появлением Елены спокойной жизни пришел конец. Фольмёллер в присутствии красивых женщин преображался; его слегка демонический профиль в такие периоды заострялся еще больше, приобретая хищно-сла- дострастное выражение. И речь его становилась иной — какой-то завоевательски ноншалантной. Присутствие женщины героизировало его облик в некоего швабского Дон Жуана, наслаждающегося игрой двусмысленных словечек и фраз.

Я чувствовал, что на нас направлены осуждающие очи всех собравшихся в отеле американок. Надо полагать, мы были для их нравственности эдаким камнем преткновения, хотя они всячески делали вид, что совершенно не интересуются нами. Тогда-то возникла во мне уверенность, что любая американка, даже проводящая свой медовый месяц, не бывает моложе пятидесяти. Во всяком случае мне еще не приходилось видеть такого скопления пенсне и лорнеток на одном пятачке. Прямо какой-то стеклянный дождь.

После сорока восьми часов, проведенных с нами, Елене нужно было возвращаться к мужу в Мюнхен. Фольмёллер обещал ей роль, сулившую блестящий успех, но она ее так никогда и не получила. Вероятно, как-то он выпутался потом, пустив в ход свой дар убеждения, правда, убеждать эту красивую женщину было не так уж и трудно. Она бывала и подозрительной, и необыкновенно доверчивой — и то и другое было у нее всегда некстати.

Я уезжал вместе с ней, и Фольмёллер купил нам спальные места в отдельном купе, что он находил особенно ост-

13 Зак.54537 роумным. Мы с удовольствием вступили в эту игру, но потом столкнулись с немалыми трудностями, когда в Цюрихе захотели поменять билеты.

На другое утро я был в Мюнхене — снова в Мюнхене пять лет спустя. В третий раз в этом городе, который стал городом моей судьбы, наряду с Петербургом, Лондоном и в какой-то мере Берлином.

Ситуация на издательском фронте изменилась. Ганс фон Вебер хоть и издавал вот уже два года журнал «Гиперион» вместе с Францем Блеем и Карлом Штернхаймом на деньги последнего, однако успехом пользовались только его дорогие издания классиков с иллюстрациями современных графиков. Он способствовал продвижению Альфреда Кубина и мудрого шармёра Эмиля Преториуса; однако его опыты завязать отношения с новыми поэтами кончились плачевно, так как он умудрился поссориться со всеми. И несмотря на изысканнейшие раритеты в сто, сто пятьдесят экземпляров, которые он издавал, он вскоре оказался на периферии.

Рихард Пипер продолжал раскачиваться между искусством и литературным авангардом. Его издание Достоевского в не очень удачных переводах Э. К. Разина имело неожиданный успех, что стало неплохим подспорьем для моих русских планов; кроме того, он взялся за Мережковского. Во всяком случае его следовало причислить к ведущим издателям.

Удивительным образом вырос Георг Мюллер, выказавший немало мужества в издании немецких классиков; у него вышли и многотомник Брентано в коже, и пятитомник Райнхольда Ленца под редакцией Франца Блея. Хронологическое издание Гёте в сорока с лишним томах стало даже книгоиздательским рекордным успехом, как и вслед затем Шиллер и Э. Т. А. Гофман. Но больше всего Мюллер мог гордиться своим изданием Стриндберга. Оно было рассчитано на шестьдесят томов и с большой любовью подготовлено Эмилем Шерингом, другом Августа Стриндберга. О Шеринге, проделавшем тогда огромную работу, ныне отзываются, к сожалению, с несправедливой недооценкой. Универсальный издательский дух Мюллера способствовал материализации произведений и некоторых новых русских поэтов, среди них был издан и мой друг Михаил Кузмин, что меня в первую очередь обидно задело, а во вторую — порадовало.

Сразу же в день прибытия в Мюнхен я познакомится с Гербертом Альберти, одним из привлекательных представителей того, уже сравнительно не нового направления в литературе, которое пестовало издательство «Инзель». Его визитной карточкой был Гуго фон Гофмансталь, его идеологом — гениально одаренный, но спорный в своих осуществлениях Рудольф Борхардт, а движущей силой — Альфред Вальтер фон Хаймель, отпрыск богатого дома бременских коммерсантов, двоюродный брат Рудольфа Александра Шрёдера. Миллионное состояние позволяло Хаймелю издавать то, что ему приглянулось, в самом роскошном виде и в количестве ста нумерованных экземпляров, каждый из которых был отмечен именем его обладателя. В круг получателей этих библиофильских изысков входил и Герберт Альберти.