Соловей для черного принца - Екатерина Левина

— О боже! Настоящий? — глупее, по-моему, я сказать не могла. Я залилась краской, услышав его смешок. Хорошо, что он никак не прокомментировал мои слова.

— Джесс сказала, что Элеонора и мать у нее в спальне. Служанка подняла переполох, когда та уже была в конвульсиях. Эта дура думала, что ее госпожа "всего-навсего переутомилась"!

— О Боже! — опять повторила я, начиная ощущать себя попугаем.

Он больно стиснул мою ладонь и со злостью сказал:

— Что вы натворили, вы хоть немного думаете? Что за идиотские эксперименты — привести сюда Эллен! Старуха — стерва. А ты то о чем думала? Ты же должна была видеть, что она больна! Ее надо лечить в специальных для таких как она учреждениях.

— Ей нужны забота и друзья, но никак не смирительная рубашка!

Но его обвинения и злость были оправданными. Я не должна была поддаваться Элеоноре и приводить сюда эту измученную болью женщину. В ее душе чернели безнадежные, скорбные раны, перед которыми были бессильны и всепожирающее время, и человеческая ветреная память. С чего вдруг я возомнила, что смогу излечить их?!

Мне не хотелось ругаться с Дамьяном. На это у меня не было ни сил, ни желания. Когда молчание стало невыносимым, я спросила.

— И все же почему никто не явился за мной?

Мы прошли госпиталь и спускались в темный коридор.

— Похоже, никому нет дело до маленьких птичек, — усмехнулся он. Я опять благоразумно промолчала, сочтя это намеренной провокацией. И ему пришлось продолжить. — Старик в постели. У него прострел. Если ты не заметила, он уже не в том возрасте, чтобы дефилировать по лугам верхом на лошади. А Джесс…она была не прочь, чтобы ты посидела здесь дольше.

— Ах, вот как! — воскликнула я. Ну, погоди у меня мисс Рассел! Дамьян нагло хмыкнул. Я поняла, что он специально разжигает мою злость.

Раздраженная его насмешками и злясь на всех и вся за просиженные в часовне жуткие часы, я сдуру рванула вперед и… перешагнула через ступеньку. Все бы ничего, если бы неуклюжая нога не подстроила мне подлянку и в самый последний момент не подвернулась. Осознав, что лечу и воссоединение с не слишком приветливым полом неизбежно, я изощрилась и, приложив столько усилий, что их бы хватило затормозить мчавшуюся во всю прыть лошадь, вцепилась в Дамьяна. Невольный спаситель, не сломившись в свинцовых клещах моей хватки, героически выдержал сей акробатический финт, чего нельзя сказать о его белевшей в темноте, хлопковой рубашке. Даже сквозь тот жалобно-петушиный вскрик, какой выдали мои легкие, я услышала хлесткий треск рвущейся ткани.

— Чем тебе моя одежда не угодила? — в голосе мужчины звучал неудержимый смех. Я перевела дух и продребезжала нетвердым голосом:

— Ой, прости, я не специально.

— Угу, если бы специально — от рубашки и от меня остались бы одни клочья!

Мы оба засмеялись. Сначала как-то нерешительно, словно удивленные, что можем смеяться вместе, а затем уже хохотали во все горло. Я была все еще в напряжении и чувствовала неприятную дрожь во всем теле. Мне просто необходимо было выплеснуть бушевавшие во мне эмоции. Но перемирие между нами длилось не долго. Он взял меня за руку и развернул к себе. В кромешной тьме я различала только его глаза и белые волосы.

— Так что ты видела в часовне? — спросил он. — Призраки, духи, говорящие младенцы…

— Ничего!

Он прищелкнул языком и покачал головой.

— Разве? Ты бы видела себя, когда я открыл дверь! Глаза на лбу, волосы дыбом…хм, или точнее пучок дыбом…

Я дотронулась до своего узла. Он опять позорно сполз и висел, болтаясь на шее, совершенно не удерживая густые пряди. Я отмахнулась от него. Сейчас мне было совершенно не до прически.

Я все еще была озадачена, если не сказать напугана тем, что слышала в часовне. Этому обязательно должно быть внятное объяснение. Мне было все равно, что обо мне подумает Дамьян. Если решит, что я тоже сошла с ума, то пусть так и будет. Я дерзко подняла подбородок и, взглянув ему в глаза, значительно сообщила:

— Я кое-что слышала! — Дамьян молча выждал, пока я выдержу эффектную паузу. — Стоны! Такие печальные, протяжные и явно потусторонние…

— Потусторонние, вот как? — спросил он, явно забавляясь. — Часовня старая, готовая развалиться от одного плевка, между камнями полно щелей, в которых завывает ветер… Хотя, это слишком скучно! Гораздо интереснее, если бы это выла душа усопшего младенца…

Как же я сразу не догадалась! Я испытала такое непередаваемое облегчение, убедившись в собственном невежестве. В Академии мы чуть ли не каждый день становились свидетелями таких вот нечеловеческих стонов, когда бушующие ветра завывали в длинных дымоходах.

— Две сумасшедшие — было бы много даже для Китчестера, — тем временем говорил Дамьян. — Рад, что рассудок у тебя оказался непоколебимым в отличие от твоих умственных способностей. Если честно, я считал тебя более сообразительной.

— В такой ситуации любой бы ощутил что-то потустороннее. Тем более место к этому располагает, — возмущенно парировала я. — Было немного неприятно сидеть там запертой.

— Всего лишь "немного неприятно"? Как я мог забыть, ты ведь у нас образец стойкости и невозмутимости.

Как он смеет издеваться надо мной! О какой стойкости и невозмутимости можно говорить в такую минуту, да еще смеяться, что мои умственные способности далеки от совершенства, раз я не сообразила насчет ветров. Посидел бы сам там!

— Насмешник! — в сердцах бросила я ему. — Как люди могут быть такими отвратительными? Тебе лишь бы шутить да издеваться над людьми, не ведая, сколько горя могут принести твои забавы. Из-за тебя Эллен лишилась разума! Из-за тебя ей всюду мерещиться ее сын!

Он с силой встряхнул меня, остановив рвущийся из меня поток слов.

— Подожди! Что за ахинею ты тут несешь? — процедил он. — Я польщен, что ты такого высокого мнения обо мне. Мне нет нужды оправдываться в своих поступках, даже если бы я о чем-то жалел, то тебя мои дела не касаются. Впредь помни это! А что до Эллен, то я не имею никакого отношения к ее сумасшествию. Или ты думаешь, что я настолько чудовищен, что от одного моего вида люди теряют рассудок.

— Не притворяйся, что не понимаешь о чем я. Ты прекрасно знаешь, что она сошла с ума после того, как ты ее разыграл в детстве, притворившись ее сыном. Не знаю, как ты это сделал… Подсунул куклу и стал говорить с ней дьявольским голосом или еще что…

Мне показалось, что он ударит меня. Даже в темноте было видно, как злость овладевает им. Его глаза засверкали безудержным гневом, дыхание стало тяжелым и прерывистым, словно он преодолел бегом десятки миль.