Портреты словами - Валентина Ходасевич

Прошло несколько лет. Однажды в Ленинграде получаю письмо от Тамары Владимировны с приглашением приехать к ним в Москву на Лаврушинский встречать Новый год или на рождение Всеволода Вячеславовича – не помню. Я решила сделать сюрприз. Послала телеграмму с благодарностью и сообщила, что, к сожалению, приехать не смогу. На самом же деле поехать решила и с поезда в Москве приехала не к Ивановым, а к Пешковым. Я везла в подарок Всеволоду Вячеславовичу два английских канделябра на две свечи каждый. Захватив чемодан с вещами и канделябры, мы поехали с Надеждой Алексеевной Пешковой вечером к Ивановым. На площадке перед дверью их квартиры я зажгла канделябры и вместе с чемоданом прижалась так к стене, чтобы открывающему дверь из квартиры меня не было видно. Позвонили. Дверь открылась, и я услышала поцелуи и возглас Тамары Владимировны: «Вы знаете, Тимоша, такая обида – Валентина Михайловна не могла приехать!» Дверь еще не успели закрыть, как появилась я с зажженными канделябрами, а порядочных размеров чемодан, подтащенный к дверям, свидетельствовал о том, что я приехала «на погостить». Эффект был рассчитан правильно. Лицо Всеволода Вячеславовича было на редкость довольное и веселое, а это уже было очень приятным подарком – мне.

Горький задумал «городок писателей» под Москвой, «гонцы» нашли и выбрали Переделкино. Делая доклад Горькому, они сообщили, что место замечательное и даже имеется речка Сетунь. Горький сказал: «Сетунь река судоходная – это хорошо!» Позднее, поселившись в Переделкине в выстроенных для них домах-дачах, писатели увидели речушку, которая весной разливается метров до трех в ширину, а летом вовсе пересыхает. Выяснилось, что Сетунь была судоходной при царе Алексее Михайловиче, а ведь с той поры сколько воды утекло…

С годами «городок писателей» разросся. Сильно изменилось и всё в окрестностях. Многого не узнаешь. Даже звуки, доносящиеся до «городка», новые. Вместо громыхания поездов и паровозных гудков – гудки электрички. С появлением реактивных самолетов изменились даже звуки «небесные». И только колокола переделкинской древней церквушки звонят как раньше – то безразлично, то весело (свадьбы, крещения, праздники), то грустно – похороны…

Всеволод Вячеславович любил сидеть на открытой террасе. Годами не надоедал ему далекий пейзаж, что открывался глазам, – за забором дорога, дальше большое колхозное поле, полуокруженное рекой Сетунью, за полем – холмы. На холмах внизу кладбище, выше церковь, сады и роща, сквозь которые кое-где виднеются дома.

На участке Ивановых так все разрастается, что видимый с террасы пейзаж все больше суживается. На террасе нет Всеволода Вячеславовича, доброго волшебника.

То, что он «наворожил» в жизни, осталось в его книгах, в его рукописях, в памяти людей, в его саду и доме в поселке писателей на берегу несудоходной реки Сетуни.

Умер Всеволод Вячеславович в 1963 году, 15 августа.

С Анной Андреевной Ахматовой встречались в молодости. Много друг про друга знали, встречались случайно, и только в 1942 году в Ташкенте мы наконец познакомились, разговорились, удивились, почему это не случилось раньше. После войны в Москве встретились у Фаины Георгиевны Раневской и даже разоткровенничались в такси, когда я завозила Анну Андреевну в гостиницу «Москва», где она жила как делегат съезда писателей. Как странно путано складываются в жизни взаимоотношения между людьми – руководит случайность или предопределено кем? Чем? Зачем?…

Дальше буду излагать все кратко… Почему? Да потому, что еще слишком многое и о многих надо вспомнить и записать – да и слишком много горестного.

Еще до смерти А. Р. в Ташкенте узнали, что в наш дом в Ленинграде попала бомба, но не взорвалась. Прошла сквозь два верхних этажа, а в нашей квартире разворотила потолок в одной комнате, все засыпано штукатуркой и щепой. А. Р. настоял, чтобы я написала в Ленинградский горком партии с просьбой охранять нашу квартиру, так как в ней находилось много художественных и архивных ценностей. Я не верила даже в то, что письмо мое дойдет, – ведь Ленинград был в блокаде. Месяца через три получаю ответ: все сделано, квартира забронирована и опечатана. Я просто разрыдалась от умиления, читая умирающему А. Р. это послание, – у него тоже лились слезы.

Басов прекрасно оформил «Нечистую силу». Кинорежиссер А. М. Згуриди (ныне всемирно известный) предлагает Басову быть художником его картины «Белый клык» по Джеку Лондону. Очень интересно, друг другу понравились. Договорились. Идет подготовительная работа. Басов знает хорошо Алтай и считает, что там природа подходящая. Поедут разведывать место осенью. Мы через МОССХ получаем разные карточки.

И я и Басов оказались дурацки простодушны. Заметили это еще в Ташкенте, но друг от друга скрывали и хорохорились – «все нипочем»… До войны другие человекопонимания и нормы были… Делаем открытия – одно противнее другого. Война! Люди ожесточились, но ведь не все! Мы умеем и хотим любить и верить людям и ищем оправданий гадостным поступкам и огорчаемся, когда не находим… Переучиваться поздно, да и не хочется терять большую радость – доверие к людям.

Неожиданно сообщают из МОССХа, что в Ленинграде будет проходить конференция художников. Выбраны делегаты: Н. И. Соколова (искусствовед), Н. Д. Волков (драматург и театровед), Н. Ф. Фролова (секретарь МОССХа), В. В. Дмитриев (художник) и я. Едем на пять дней. Дорога одноколейная (разъезды), мосты наскоро новые, заводы, вокзалы железнодорожных станций, маленькие городки, поселки разбомблены. После бывшего Бологого и деревень нет, вдоль пути – воронки от бомб разной величины, заполненные водой, – болота. Поражают леса как бы из телеграфных серых столбов, так как верхушки деревьев и ветви сбриты снарядами. Кое-где торчат печные трубы бывших домов и груды разбитого кирпича – как кровавые пятна. Страшно, но рассматриваешь и содрогаешься… В дальнейшем реализовались эти впечатления, когда оформляла в 1947 году в ГАТОБе балет «Татьяна – дочь народа».

Куда ни пойдешь по Ленинграду, как плетью по сердцу – причудливые развалины домов. Но основные красоты сохранились. Нас поселили в «Астории» (более или менее в порядке). Там же оказались Альтманы – обнимались, целовались… По утрам Ирина у них в номере разводила уют, устраивала кофепитие. Что, о чем и как конференция – ничего не помню, настолько ошеломлена и дорогой, и сиренами тревоги, и свиданиями с оставшимися в живых друзьями, и их рассказами. Была в своей квартире – ужас! Хотя из вещей многое осталось, но жить, не ремонтировав, нельзя.

Бегала в горком и в какие-то комиссии, ведающие возвращением в Ленинград…