Средневековая андалусская проза - Абу Мухаммед Али Ибн Хазм

Халаф ибн Хусайн говорил: «Посмотрев на тех, кто еще оставался с ним, аль-Мансур сказал мне: «Я хочу, чтобы ты перечислил людей из моей свиты, которые еще не покинули меня». Я стал перечислять имена, и их оказалось всего около двадцати. Тогда аль-Мансур, подняв руки к небесам, промолвил: «О боже, они покинули меня, но ты помоги им! О господи, они оставили меня одного, но ты не оставь их!» Потом он подозвал к себе своего сына Абд аль-Малика, который стоял неподалеку от него, глядя на поле боя, так как не получил позволения от отца принять участие в битве. Велев сыну подойти поближе, аль-Мансур стал прощаться с ним, целуя его лицо и громко рыдая, и приказал отправиться на правое крыло, приготовившись к тому, что скоро потеряет сына. Затем он послал своего другого сына, Абд ар-Рахмана, отправив его на левое крыло войска.

Когда положение ухудшилось и он был вне себя от волнения, он сошел с коня и сел в паланкин, чтобы его не видели окружающие и не потеряли надежды. При этом он весь дрожал и едва держался на ногах. Рядом с ним стояло несколько запасных лошадей, и аль-Мансур сказал мне: «Не отпускай этих коней, отдай их лучше моим воинам, ведь они имеют на них больше прав, чем наши враги». Он не переставал молить о помощи Аллаха, давая разные обеты, а битва все разгоралась и положение становилось все тяжелее. И тогда, несмотря на волнение и дрожь, аль-Мансуру пришло в голову решение, которое и было причиной победы мусульман.

А дело было так. Он приказал перенести свою ставку с низменного места, откуда неприятель не дал ему выбраться, напав на него прежде, чем он смог подготовиться к нападению, на возвышенность, с которой он наблюдал за полем боя. Он крикнул, чтобы люди как можно быстрее перенесли туда все добро и снаряжение, предостерегая от малейшей задержки. Он позвал также всех своих слуг и приказал им установить на вершине холма его шатер, обещая тому, кто будет скор в работе, большую награду. И люди бросились выполнять его приказ и притащили шатер на плечах, не разбирая его, так что он во мгновение ока был установлен на самой вершине. И когда враги увидели этот шатер, они испугались и растерялись, подумав, что к мусульманам пришли свежие силы. Они дрогнули и отступили, и за этим последовало их полное поражение и разгром…»

Аль-Мансур, вернувшись в Кордову, среди народного ликования, приказал своему катибу Абд аль-Малику ибн Идрису составить послание, воспевающее эту победу, которое военачальники должны были прочитать всем воинам. Вот один из разделов этого послания:

«Вы часто говорите, преходя пределы разумного, о том, что не умеете осаждать города и захватывать крепости, а жаждете встретиться в поле с доблестными войнами. Когда же явился Санчо, он сразился с вами так, как вы хотели. И тогда оказалось, что вы забыли то, что знали, и отвыкли от того, что было для вас привычным, вы бежали от него так, как убегают газели от выскочившего из чащи льва, вы пытались скрыться, как скрывается от охотников стадо пугливых оленей! И если бы не те мужи, что стерли с вас позор и избавили вас от стыда коленопреклонения, я бы отрекся от вас всех и советовал бы мусульманам взять вместо вас других защитников и заступников, расторгнув с вами союз, и сурово покарал бы всех без исключения. Но мне была дарована от Аллаха скорая победа, ведь он всегда дарует победу тому, кому пожелает».

Потом аль-Мансур продолжал свои походы против Санчо, царя христиан, принимая в них участие сам или посылая вместо себя своих сыновей и приближенных. Наконец Санчо запросил мира и выразил желание посетить аль-Мансура. Хаджиб дал на то свое разрешение, обрадовавшись просьбе Санчо так, как он ничему прежде не радовался. Он начал готовиться к приему Санчо, собирая отовсюду своих сторонников, друзей и верных людей. Санчо прибыл в Кордову третьего дня месяца раджаба триста девяносто второго года[268]. Аль-Мансур выстроил на пути Санчо конных воинов и добровольцев, чтобы они встречали его в столице и во дворце города аз-Захиры. Это был один из самых знаменательных дней для мусульман, когда неверные исполнились страха, видя обилие и силу своих противников, их грозное оружие, красивые и роскошные одежды. Мусульман собралось в Кордове и ее окрестностях такое множество, что казалось, земля еле может вместить их, время — собрать, а казна — одеть и прокормить…

После того как аль-Мансур сломил Кастилию, Леон и сопредельные страны, он обратил лик к завоеванию пограничных земель Франции и Рима, а ведь это народ, не имеющий себе равных по стойкости и воинскому искусству, оружию и обилию воинов. Он покорил обширные земли и дошел до Барселоны. При сражении с франками аль-Мансур стал одевать своих воинов в кольчуги, на которых были пластины, закрывающие руки, головы и плечи, для защиты от вражеских мечей…

Один из приближенных аль-Мансура, по имени Шала, рассказывал: «Я провел однажды бессонную ночь во дворце аль-Мансура, моего господина, когда он уже оттеснил от власти халифа, и там же застала меня заря. Аль-Мансур имел обыкновение скрываться на женской половине своего дворца. Он поднимался в зал, который носил название «Жемчужина», или сидел на одном из балконов, глядя на звезды и никого не допуская до себя. Он долго сидел, глубоко задумавшись. Перед ним стояла свеча, а рядом — чернильница, калам и свиток пергамента. Когда ему в голову приходила какая-нибудь мысль, он записывал ее, и проводил так всю ночь, пока не наступало утро. Тогда он ложился на одну из подушек, которые были разбросаны во всех покоях его дворца. Он никогда не говорил, где проведет ночь, так что никто из его близких не знал, где он находится и где спит.

Потом он звал кого-нибудь из приближенных к нему слуг, и те приносили ему зубочистку и воду для омовения. После того как муаззин возглашал о времени молитвы, аль-Мансур совершал молитву и, завязав свиток шнурком и положив его в платок, который засовывал в рукав, выходил в один из залов своего дворца. Потом он приказывал поднимать занавес, отделявший его от посетителей, и принимал тех, кому надлежало рано являться во дворец. К нему приходили в этот ранний час его приближенные, вазиры и близкие друзья, и он советовался с ними о тех делах, о которых размышлял этой ночью, и отдавал приказы об исполнении того, что он решил.

Когда же время близилось к полудню, приходили другие люди, и он занимался менее важными делами, справляясь со своим свитком, лежащим перед ним. И потом, покончив со всеми делами, он передавал мне свой свиток, и в его присутствии я резал его на мелкие части и бросал в кубок с розовой водой, пока кусочки пергамента не тонули.

Однажды ночью я сказал ему: «Господин наш слишком изнуряет себя бодрствованием, ведь телу его нужен не такой краткий сон! Ведь господину известно, как вредоносно действует бессонница на нервы и какие случаются от этого болезни!» Аль-Мансур ответил мне: «Известно ли тебе, Шала, что, когда подданные вкушают сон, правитель, охраняющий их, не спит. Если бы я только и делал, что спал, то ни в одном из домов Андалусии не осталось бы ни одной пары глаз, которая могла бы спокойно спать!» Потом, показав на халифский дворец, добавил: «Будь я от обладателя этого дворца на большом расстоянии, как от Кордовы до Баса, мне все равно непозволительно было бы много спать. Ну а коли я здесь, во дворце, — тем более».

Аль-Мансур построил множество дворцов, сделал большую пристройку к соборной мечети Кордовы, приказал выкопать колодцы, чтобы людям было откуда брать воду. Он построил также акведуки в Кордове и Эсихе. От него осталось множество великолепных зданий, не говоря уж о построенном по его приказу городе аз-Захире с роскошными дворцами и несравненными садами…

Конечно, аль-Мансуру не было равных во все времена. Некий человек, собиравший рассказы о нем, сказал: «Он был чудом, ниспосланным Аллахом, обладая несравненным умом, хитростью, коварством и умением обходиться с разного рода людьми. Он прибег к помощи рода аль-Мусхафи, чтобы одолеть дворцовых гвардейцев, и преуспел в этом, потом он обратился к Галибу, чтобы одолеть людей из рода аль-Мусхафи, и это ему удалось, после этого он воспользовался Джафаром ибн аль-Андалуси в борьбе против Галиба, так что избавился от него. И уж затем он своими силами стал бороться против Джафара и погубил его, так что отстранил от власти всех соперников. Он бросал вызов превратностям времени, восклицая: «Выходите против меня на бой!» — а когда не нашел достойного соперника, напал на саму судьбу, так что она подчинилась его приказу и стала помогать ему. Так он стал править единолично, опередив всех и превзойдя каждого своей доблестью, и никто не осмелился разделить с ним власть».

Самое удивительное, что аль-Мансур предвидел то, что уготовано было ему судьбой, с детства говорил об этом со своими друзьями и сверстниками. Ибн Абу-ль-Файяд рассказывает: «Мухаммад ибн Муса ибн Азрун передавал со слов своего отца: «Однажды мы собрались в одном из садов Кордовы, что находится близ кордовской нории, большого оросительного колеса. С нами был Мухаммад ибн Абу Амир, который был еще очень молод. Там был его двоюродный брат Омар ибн Аскаладжа, катиб Ибн аль-Маризи и некий человек, которого звали Ибн аль-Хасан, родом из Малаги. Перед нами стоял стол с разными блюдами, и тут Мухаммад ибн Абу Амир завел свои постоянные речи: «Я обязательно захвачу всю Андалусию, поведу войска, и моя воля будет для всех законом!» Он говорил это, а мы шутили и смеялись над ним. Потом он промолвил: «Пусть каждый из вас пожелает чего-нибудь, и я выполню его желание в свое время». Его двоюродный брат сказал: «Я хочу, чтобы ты назначил меня начальником стражи медины Кордовы». Ибн аль-Маризи пожелал стать главным смотрителем кордовского рынка, а человек из Малаги промолвил: «Мне хотелось бы, чтобы ты назначил меня кади в моей стороне, потому что у нас лучший инжир в Андалусии, а я его так люблю, и мне всегда хочется поесть его досыта». Ну а я ответил Мухаммаду скверными и непристойными словами. Когда же власть перешла к аль-Мансуру, он назначил своего двоюродного брата начальником стражи кордовской медины, Ибн аль-Маризи стал смотрителем кордовского рынка, а Ибн аль-Хасану он послал в Малагу грамоту о назначении его кади, прибавив: «Теперь, может быть, поешь инжира досыта». Что же касается меня, то он наложил на меня огромное взыскание, которое сделало меня бедняком, из-за тех скверных слов, которые услышал от меня в детстве…»