Обратная связь (сборник) - Боб Шоу

Когда какое-то федеральное агентство послало к ней эксперта из Станфорда, и тот в полной уверенности, что рано или поздно «расколет» коды Клюга, начал стирать все подряд, Лиза показала ему, как Клюг забрался в главный компьютер налогового управления, но «забыла» упомянуть, как он выбирался. Эксперт тут же вляпался в сторожевую программу и, сражаясь с ней, как оказалось, стер все налоговые записи от буквы S до буквы W. По крайней мере с полчаса Лиза держала его в уверенности, что это действительно так.

— Я думала, у него с сердцем плохо стало, — сказала она мне. — Весь побелел и молчит. Я сжалилась и показала ему, где я, как всегда предусмотрительно, организовала перезапись всей этой информации, потом объяснила, как запихнуть ее на место и как утихомирить сторожевую программу. Из дома он вылетел пулей. Скоро он поймет, конечно, что на самом деле такой объем информации можно уничтожить в один миг разве что динамитом, потому что существуют дублирующие системы и есть предел скорости обработки. Но сюда, я думаю, он больше не вернется.

— Все это похоже на какую-то замысловатую видеоигру, — сказал я.

— В каком-то смысле, да. Это как бесконечная серия запертых комнат, в которых прячется что-то страшное. Каждый шаг — это огромный риск, и за один раз можно делать лишь сотую долю шага. Ты должен спрашивать чужую машину примерно так: "На самом деле это не вопрос, но если мне в голову вдруг придет спросить (чего я вовсе не собираюсь делать) о том, что случится, если бы я смотрел на эту вот дверь (я даже не трогаю ее; меня нет даже в соседней комнате), то каковы, ты полагаешь, могли бы быть твои действия?" Программа все это перемалывает, решает, заслуживаешь ли ты "тортом по физиономии", а потом либо «бросает» его, либо делает вид, что переходит с позиции А на позицию А1. Тогда ты говоришь: "Ну, предположим, я действительно посмотрел на эту дверь", после чего иногда она отвечает: "Ты подглядывал, ты подглядывал!" — и все летит к чертям.

Возможно, выглядит такое объяснение довольно глупо, но, хотя Лиза и пыталась просветить меня, это была, пожалуй, самая удачная с ее стороны попытка объяснить мне, чем она все-таки занимается.

— Ты им все рассказываешь? — спросил я.

— Нет, не все. Я не упомянула про четыре цента.

"Четыре цента? О, боже…"

— Лиза, я не хотел этих денег, не просил и жалею, что…

— Успокойся. Все будет в порядке.

— У Клюга все это было зафиксировано?

— Да, и большую часть времени я потратила именно на расшифровку его записей.

— Ты давно узнала?

— Про семьсот тысяч долларов? Это оказалось в первом же диске, что я "расколола".

— Я хочу отдать их обратно.

Она задумалась и покачала головой.

— Сейчас, Виктор, избавляться от этих денег будет опасней, чем оставить их у себя. Когда-то это были вымышленные деньги, но теперь у них своя история. В налоговом управлении думают, что знают, откуда они взялись. Налоги за эту сумму выплачены. Штат Делавэр считает, что их перевела тебе реально существующая корпорация. Адвокатской конторе в Иллинойсе уплачено за оформление процедуры перевода. Банк платит тебе проценты. Я не стану говорить, что вернуться назад и стереть все записи невозможно, но я не хотела бы этим заниматься. Я достаточно хорошо знаю свое дело, но у Клюга был просто дар, которым я, увы, не обладаю.

— Как ему все это удалось? Ты сказала "вымышленные деньги".

Лиза нежно погладила свой компьютер и улыбнулась.

— Вот они, деньги, — сказала она, и глаза ее заблестели.

Я никогда не думал, что с деньгами такое возможно. Он их что, с потолка брал?

Ночью, чтобы не беспокоить меня, Лиза работала при свете свечи, и это обстоятельство сыграло для меня роковую роль. На клавиатуре она работала вслепую, свеча ей требовалась только для того, чтобы находить нужные дискеты.

Так я и засыпал каждую ночь, глядя на ее хрупкую фигурку в теплом сиянии свечи. Золотистый свет на золотистой коже…

"Тощая", — сказала она как-то про себя. Лиза действительно была худа, и я даже видел ее ребра, когда она сидела, выпрямившись, втянув живот и задрав подбородок. Работала она, сидя в позе лотоса. Иногда она замирала надолго, опустив руки, потом кисти ее вдруг взлетали вверх, словно для того, чтобы ударить по клавишам. Но клавиш она всегда касалась легко, почти беззвучно. Мне казалось, что это скорее йога, чем программирование. И сама Лиза говорила, что, впадая в состояние медитации, она работает лучше всего.

Никто не назвал бы ее лицо красивым. И пожалуй, мало кто сказал бы, что оно привлекательно. Наверно, это из-за скобок на зубах: они приковывали взгляд и отвлекали внимание. Однако мне она казалась красивой.

Я перевел взгляд с нее на свечу. Какое-то время смотрел, потом попытался отвести взгляд и не смог. Со свечами это иногда случается. Не знаю почему. В спокойном воздухе, когда пламя стоит совершенно вертикально, они вдруг начинают мигать. Пламя подскакивает и садится, вверх-вниз, вверх-вниз, ритмично разгораясь все ярче и ярче, два-три скачка в секунду…

Я пытался позвать Лизу, но свеча все пульсировала, и я уже не мог говорить… Я задыхался, всхлипывал, но попытайся снова… Изо всех сил закричать, сказать, чтобы она не волновалась… И тут я почувствовал тошноту…

Во рту ощущался вкус крови. Я попробовал вздохнуть. В комнате горел верхний свет.

Лиза стояла, склонившись надо мной, на четвереньках, и я почувствовал, как на лоб мне упала слеза. Я лежал на спине рядом с кроватью, на ковре.

— Виктор, ты меня слышишь?

Я кивнул. Изо рта у меня торчала ложка, и я ее выплюнул.

— Что случилось? Тебе уже лучше?

Я снова кивнул и попытался заговорить.

— Лежи-лежи. Я вызвала врача.

— Нет, не надо врача.

— Они все равно уже едут. Лежи спокойно…

— Помоги мне подняться.

— Рано еще. Ты не готов.

Она оказалась права. Я попытался сесть и тут же упал обратно на спину. Несколько раз глубоко вздохнул. И тут позвонили в дверь.

Каким-то образом Лиза отделалась от бригады из неотложной помощи, потом заварила кофе. Мы устроились на кухне, и она немного успокоилась. Был уже час ночи, но я все еще чувствовал себя неважно, хотя приступ оказался не самым страшным.

Я прошел в ванную, достал пузырек с «Дилантином», который спрятал, когда Лиза перебралась ко мне, и на ее глазах принял пилюлю.

— Я забыл сделать это сегодня, — сказал я.

— Потому что ты их спрятал. Глупо.

— Знаю.

Видимо, мне следовало сказать что-то еще: никакой радости от того, что это ее задело, я не испытывал. Ее действительно задело, потому что я не защищался, но, еще не придя в себя после приступа, все это я понимал с трудом.