Разрозненные страницы - Рина Зеленая

Если идешь с ним по улице и разговариваешь, то не надо было удивляться, когда вдруг его не окажется рядом: значит, он увидел что-то в арке ворот и ушел во двор смотреть какой-нибудь боковой фасад. Он видел дома насквозь, как будто просвечивая их рентгеном; говорил, глядя на низкие окна первого этажа: «Это палата, пойдем поглядим. Ну да, вот большемерный кирпич, видишь?» Видела я, не видела — все равно надо было плестись за ним, пока он спускался или поднимался и находил то, что искал.

Если шли через площадь, он говорил: «Я сейчас замечательно скомпоновал эту площадь. Многое надо было бы изменить». Я говорила: «Ты заметил, что все уже построено?» «Да, конечно», — отвечал он спокойно и печально и, приходя домой, садился или стоя компоновал заново всю кем-то плохо спроектированную новую площадь. Он всегда работал, или приходил с работы, или говорил по телефону о работе; иногда среди ночи раздавался звонок, и начинался разговор с таким же ненормальным человеком о каком-то объекте, который надо спасать.

Случалось так, что я не видела его целыми днями (слишком разные были профессии). И тогда я шла к нему на прием, чтобы повидать его. Его сотрудники (три женщины и один молодой человек) встречали меня всегда приветливо и не удивлялись моему приходу.

Ну да, значит, это был выходной день, и я его уговорила не ехать смотреть, как разрушается Зачатьевский монастырь, а навестить друзей, которых приходится видеть так редко. В общем, мы поехали, и все было так прекрасно, как я думала, даже еще прекраснее. Придуманные, в снежном серебре березы, замечательный дом, люди, которые тебе так нравятся… И вот обед окончен, начинаются сборы на прогулку. Морозец порядочный — минус 18, день ослепительно прекрасен, мы в валенках, выходим на проезжую дорогу, вдалеке на горизонте красивейший силуэт церкви в деревне Уборы (XVII век, архитектор Бухвостов).

«Вот наконец-то я посмотрю поближе эту церковь!» — говорит решительно и в то же время просительно К.Т.Т. Он давно мечтал добраться до нее. Молодой наш спутник Андрей Капица немедленно соглашается. Я и Людмила Толстая в некотором смятении: это все же здорово далеко. Ну, идти так идти, день еще все-таки большой, гулять так гулять! Через час мы уже близко. Среди этих бесконечных, куда хватает глаз, снежных полей — рукотворное чудо. Последний бросок — и мы у цели. Перед нами железные кованые воротца входа на колокольню. Андрей решительно пытается их открыть. Замка нет, но они не открываются: все вмерзло в лед. Какое счастье, залезть на колокольню нельзя! Но не тут-то было. Андрей и К.Т.Т. судорожно начинают искать орудие, чтобы расколоть лед. Теперь нас ничто не спасет.

Работа идет вовсю. Найдены обломок какой-то железяки, деревянный кол и брошенная детская лопатка. Они трудятся так, как будто от этого зависит жизнь. Проходит время, и — о ужас! — они открывают одну половинку. «Скорее, скорее идите сюда!» — кричат нам. Мы входим под темный узкий свод. Перед нами в двухметровой толщине стены почти отвесно поднимаются вверх высокие ступени. Они залиты льдом.

Я поняла, что мы погибли. Ничто не сможет остановить К.Т.Т. Мужчины стали обкалывать ступени, чтобы можно было хоть как-то поставить ногу. Это был долгий и тяжелый труд. Но все-таки они ползли все выше, по временам подтягивая нас за собой: один толкал нас вверх, как куль с овсом, другой тянул к себе за руки в наших шубах и валенках. Так продолжалось это бесконечное восхождение — долго, долго. Не верилось, что когда-то будет последняя ступень.

И все-таки они нас преодолели, и мы на колокольне! Стоим наверху на огромной каменной площадке. Колоколов, разумеется, нет. Перед нами на все стороны света огромные проемы. Мы бросаемся и смотрим во все стороны: куда хватает глаз с этой высоты — безбрежные просторы. Каждый из нас занимает отдельный сектор, потом меняемся и кричим от восторга. Это нельзя сравнить ни с чем, даже с кинокадром. Если бы сейчас из-за ближнего темного леса выехал Илья Муромец или Алеша Попович — никто бы не удивился: перед нами была Русь. Снег со стороны запада вдруг стал розовым. Все бросились туда, орем от опьянения этакой красотой, этаким чудом. Людмила вдруг смотрит на часы и говорит рассудительно: «А ведь это вечер наступает, наверное. Нам ведь далеко идти». В это время К.Т.Т. подходит к нам, оглядывает всех внимательно и сообщает: «Сейчас я смотрел вниз, говорю серьезно: я лично вам отсюда спускаться не советую».

Стали мы сначала очень смеяться, потом подошли к краю лестницы и смеяться перестали: перед нами была ледяная пропасть без ступеней. За это время все затекло и заледенело. Надо было на что-то быстро решаться, чтобы сегодня успеть вернуться. Спуск проводился решительно. Один из них каким-то образом сползал вниз и затыкал собою узкий проем в стене, другой сбрасывал нас поочередно на него, а тот обязан был удержаться и удержать нас. Все остались живы.

Когда мы все были внизу — долго стояли и смотрели вверх, не веря себе, что были там. Однако розовый цвет уходил, и снег становился голубым. Вечер кончался, надо было быстро бежать. Протоптанная дорога кончилась, и мы побежали по целине.

Довольно медленно бежали: валенки, которые были мне и Людмиле велики, на каждом шагу оставались в снегу, и каждый раз их надо было оттуда вытаскивать. Мы проваливались по пояс, но шли и смеялись, и было ощущение счастья и громадного воздуха и надежды. Мужчины соображали, где дорога, куда идти, а мы только думали, как бы не провалиться совсем. И все-таки мы дошли. Уж ночь была, когда мы добрались. Никто не беспокоился о нас, волков и разбойников тут не водилось, и мы пили чай с большим удовлетворением и с медом, обжигаясь или наливая на блюдечко, наслаждаясь, будто после проделанной работы или выполненного большого нужного дела.

Улыбка Орловой

Трудно поверить, но у меня теперь нет ни одной фотографии, где я была бы снята с Любовью Петровной Орловой. Ни одной. А могло быть сто.

Долгое время мы жили в Москве на одной улице и в одном доме. Я часто видела, как она выпархивает из своего подъезда и, минуя редко просыхающие лужи, влетает в приехавшую за ней машину…

Всегда быстрая и спокойная. Я никогда не видела ее взвинченной или вялой. Казалось — какой-то «автопилот» управляет ее действиями. И всегда собранная, всегда в форме.

Мы не были друзьями-приятелями. Но всегда, по-моему, ощущали приязнь и удовольствие видеть друг друга. Между прочим, Любовь Петровна, при всей ее открытости и доброжелательности, не любила бесцеремонности в отношениях. Есть актеры, которые хотят вас обнять, похлопать по плечу, поцеловать. Встречаясь же с Любовью Петровной, они, ощущая ее дружелюбие, интерес, участие, тем не менее невольно удерживали себя от нее как бы на расстоянии вытянутой руки.