Разрозненные страницы - Рина Зеленая

Освещенные окна

Я это правильно говорила: хочешь вспомнить одно, а приходит на память совсем другое. Вот и сейчас, хотела написать о необычайном спектакле, который состоялся в Ташкенте, в Театре оперы и балета, в 1942 году и шел один-единственный раз. Удивительное это было представление. И вот память, вместо того чтобы помочь мне, подсказать, как ей и полагается, все об этом событии, подсовывает совсем другие картины…

Ташкент — город моего детства — стал тогда прибежищем для всех потерявших свой край и кров.

Ехали отовсюду матери с детьми на руках и дети без матерей целыми эшелонами. Для города это становилось угрожающим. Люди селились где могли и где не могли. Те, кто приехал раньше (их называли «эвакуированными») и были как-то устроены, старались приютить у себя хоть кого-нибудь и как-нибудь. Уже огромная площадь перед вокзалом стала громадным лагерем беженцев.

Как горсовет справлялся с этим, трудно себе представить. В любую минуту могли вспыхнуть эпидемии. А люди все ехали и ехали.

Хозяева города — узбеки, узбекские семьи — брали к себе в дом по нескольку детей и растили их вместе со своими. А жизнь шла: люди работали, дети учились.

Наш театр, так и не попав в Москву, подписал договоры, и мы пересекали необъятные просторы Средней Азии, ведя кочевой образ жизни. Для этого нам выделили вагон, который возил нас вместе с декорациями, костюмами и реквизитом. Мы не были эвакуированными. Мы просто продолжали гастроли. С нами ехали многие семьи и дети нашего театра. Оставить их было негде и не с кем.

Ташкент все-таки стал нашей базой. Сюда мы возвращались после гастролей из Фрунзе, Мары, Алма-Аты, Чимкента, Сталинабада, Самарканда, Бухары.

А Ташкент не так еще изменился, был для меня в чем-то узнаваем и по-прежнему своеобразно красив: цвели цветы, звенели арыки, а ночью сияли звезды и не затемненные здесь окна домов.

Центром жизни был Алайский базар. Это груды плодов, цветы, корзины винограда, дыни всех форм, габаритов и расцветок. Все сверкало свежестью и красками, создавая композицию будто для киносъемок. Здесь же, где-то на площади, была территория — уголок беды и горя: там люди, попавшие в беду, продавали всё — рубашки, сапоги, штаны, шапки, постельное белье. И, в случае удачи, полученные деньги сразу обращались в лук, хлеб, помидоры, рис… (Память, пощади!)

Вот уж и ленинградцы стали приезжать, те, кто смог доехать. В Ташкент прибыла Ленинградская консерватория во главе с профессором Серебряковым. Открылась при ней школа для одаренных детей. Из окон полились звуки скрипок, рояля, арфы. По городу пестрели афиши концертов. Ленинградцы дольше, труднее всех привыкали к освещенным ночью окнам и тишине.

Из Москвы приехал Театр Революции и Театр Ленинского комсомола. На улицах можно было встретить М. Бабанову, Ф. Раневскую, К. Пугачеву, С. Гиацинтову, А. Райкина. Приезжали, уезжали писатели, художники, поэты. Остались с семьями Н. Вирта, К. Чуковский, А. Толстой, С. Михоэлс.

Вот, наконец-то, я пришла к рассказу о спектакле.

Значит, так. Все организации, театры, люди хотели, пытались, старались помочь детям. Давали спектакли. Екатерина Павловна Пешкова возглавила комиссию по оказанию помощи эвакуированным детям.

Тихонов, Чуковский, Толстой и многие другие помогали ей в этом. Работники кино решили специально написать сценарий вечера «Кинематографисты — детям» для сбора средств, объединив усилия авторов и актеров.

Разумеется, был громадный концерт всех киноактеров. Но почему-то долго не удавалось создать сценарий, хотя помогал сам Протазанов. Потом включился в это дело Алексей Николаевич Толстой, и все закипело, потому что он подключил целую шайку своих друзей-актеров и даже родственников.

Толстой написал пьесу, которая называлась «На крышах Москвы» и рассказывала о том, как киногруппа снимает новый фильм «На крышах Москвы».

Главными героями пьесы неожиданно оказались два театральных рабочих (играли их С. Михоэлс и А. Толстой).

Если рассказать в одном слове, было так:

На сцене идет подготовка к съемке, и среди актеров в костюмах и гриме то и дело появляются двое рабочих сцены с молотками. Они вбивают гвозди и стучат в самый неподходящий момент. Едва вспыхивает транспарант: «Тише! Идет съемка!» — как плотники садятся на авансцену и начинают заколачивать гвозди своими молотками.

Среди персонажей пьесы была также портниха, которая то надевала на актеров что-либо, то снимала с них что-то и всем давала советы. Роль портнихи играла Ф. Раневская. В руках у нее все время была авоська, в которой лежали лук и новые галоши. Когда она что-то советовала Татьяне Окуневской (героине), та ей отвечала:

— Не надо мне ничего говорить! Это меня уводит! — Актерское словечко: уводит от роли.

Наконец опять все готово, на сцене вспыхивает яркий транспарант: «Тише! Идет съемка!» — и плотники на авансцене начинают яростно вбивать в пол огромные гвозди. Михоэлс и Толстой были так правдоподобны и прекрасны, что зрители полюбили этих работяг и ждали все время их появления.

В дальнейшем, когда по ходу действия «снимали» сцены с Гитлером (его играл С. Мартинсон), — плотники не хотели верить, что это артист и пытались пристукнуть его молотками, то сами влезая в кадр и останавливая съемку, то заставляя С. Мартинсона уползать из кадра от страха перед ними. (Много лет потом рассказывали об этом спектакле.)

Днем все заняты. Репетиции шли по ночам. Людмила Ильинична Толстая приносила из дому буханку черного хлеба и большим кухонным ножом, который мог одновременно служить средством защиты от хулиганов на уже темных в это время улицах, нарезала ломти, которые тут же съедались всеми голодными участниками.

В день спектакля «дамы-патронессы»: Надежда Алексеевна Пешкова, Людмила Ильинична Толстая, Тамара Ханум, Тамара Владимировна (жена Всеволода Иванова) и Настасья Павловна Потоцкая (жена Михоэлса) — перед началом и в антрактах, как хозяйки вечера, принимали гостей. К. Пугачева ходила среди публики с лотком, продавая конфеты.

Во всех уголках театра, как на ярмарке, — бойкая торговля: ларьки со сластями, лотерейные киоски, продажа книг с автографами писателей. За буфетными стойками чарующие улыбки хозяек делают сладким чай без сахара.

Сбор от этого вечера превысил все ожидания, и в фонд помощи детям поступила большая сумма. Деньги были так нужны.

«За что я люблю Рину Зеленую»

Хотя я могу спокойно писать о себе и самое хорошее, и самое плохое, рассматривая себя как совершенно постороннего человека, все-таки сама не скажешь так ловко и красиво, как другой про тебя расскажет. Я очень хочу, дорогой читатель, чтобы ты прочел, что обо мне другие пишут. Вот этот Зиновий Гердт, о котором я писала, не побоялся, что он мой друг и его могут обвинить в пристрастии, и написал в журнале «Экран» статью и рассказал, за что он меня любит: