Белое с кровью - Кристина Робер

повинен! И кланы Миккаи и Нукко быстренько собрали шмотки и свалили. Потому что на фига им тратить силы на переубеждение придурков, если можно тихонечко рефлексировать на свою дражайшую Полосу Туманов, наводить марафет ко второму пришествию и в перерывах поддерживать Центр и работу порталов, чтобы эти неблагодарные уроды могли спокойно жить и перемещаться между землями в свое удовольствие.

– Помнится, еще недавно ты не жаловала ведьм за их позицию, – Домор вскинул бровь. – Не пойму, на чьей ты стороне?

– Ну, во-первых, если выбирать между предвзятыми умниками и Миккаей, я точно выберу ее. А во-вторых, почему всегда нужно выбирать сторону, чтобы жить спокойно?

– Не нужно пытаться усидеть на двух стульях.

– Да при чем здесь стулья. – Ника прищурилась, и Домор отзеркалил ее мимику. И она начала злиться, потому что в последнее время он все время так делал, и ее это ужасно раздражало, но вместе с тем очень нравилось. – Я люблю Миккаю, Нукко и всех этих странных существ в Морабате, люблю севвар, и Тамар, и Серу. Правда, люблю. Они классные, несмотря на все «но», и общего у меня с ними куда больше, чем с любым столичным, и, если кому-то нужно, я до посинения начну доказывать, как они хороши, но… Я вот, например, до сих пор не верю в то, что в этой Полосе Туманов заперты все погибшие маги и что им реально нужно давать второй шанс. Но это ведь не значит, что с этой позицией я против ведьм. Просто я смотрю на это по-другому, вот и все. Понимаешь? – Взгляд Домора стал серьезным и глубоким – как в душу смотрел, – и Ника вздохнула, коснувшись его плеча. – Прости, но я скажу. Твоя семья считает тебя предателем, потому что ты якобы продался оклусу. Но это ведь не значит, что ты против них, правда?

Уголок его губ нервно дернулся, но он промолчал – только потянулся к ее пальцам у себя на плече, но так и не коснулся. Ника нахмурилась. Неужели она все-таки обидела его?

– Прости, если… Сначала говорю, потом думаю… я… Короче. Может, пойдем напьемся?

Паб, в который отвел ее Домор, находился в шаговой доступности от кампуса, на береговой линии. Не такой утонченно-стилизованный, как заведение Де Мончика, но не лишенный собственного шарма и явно созданный почитателями анатомических наук: скелеты с плафонами в руках, посуда в форме человеческих сердец, пивные бокалы-колбы и прочие мелочи, будто позаимствованные с химико-биологического факультета; множество барных стоек, оплетенных витиеватыми растениями, высокие стулья без спинок и подвесные фонари, светившие желтым.

Поначалу Ника обрадовалась, что здесь было мало народу – так, пара студентов-прогульщиков да персонал; но Домор заверил, что вскоре занятия закончатся и в баре будет не протолкнуться. Как-никак пятница.

– Но ты не переживай. Когда здесь станет многолюдно и начнутся танцы, свет приглушат, и тебя точно никто не узнает.

– А ты откуда знаешь, что здесь будет дальше?

– Пару лет назад мы с Фернусоном часто наведывались сюда, когда возвращались из Шейфиля в замок. – Домор подтолкнул к ней бутылочку пива и откупорил свою. – Помнишь вольный танец у Де Мона? Ну вот. А здесь танцуют джигу в хороводе. Давай, – Домор чокнулся с ней горлышком бутылки и сделал глоток. – Обязательно станцуй, тебе понравится.

– Ну не-ет, джига – это слишком. Я больше по классической школе, да и то уже ничего не умею. – Поймав вопросительный взгляд Домора, она добавила: – Балет. Много-много-много лет балета.

– А-а, теперь все ясно. – Ника вскинула бровь, и Домор улыбнулся, внезапно заинтересовавшись этикеткой на бутылке. – Церемония титулования. Я… кхм… несколько удивился. Видела бы ты себя со стороны – как шла к постаменту. До того дня и не думал, сколько в тебе грации. Это… хм… это завораживает.

Щеки вспыхнули, и Ника поспешила сделать глоток.

– Фернусон еще месяц подначивал меня, стоило тебе оказаться рядом: мол, малыш, не забывай дышать.

– Он клоун, – буркнула она, скосив взгляд на Домора: мужчина сидел как ни в чем не бывало; и Ника, смущенная до корней волос, удивилась, как просто ему даются подобные разговоры. Ей вот уже несколько дней не хватает смелости сказать ему, какой он для нее красивый, хотя, казалось бы, ну что в этом такого…

Как и предсказывал Домор, паб постепенно наполнялся посетителями – в основном студентами в университетских блейзерах, – и вскоре внутри стало темно, почти как на улице, а под потолком и на барных стойках зажглись неоново-красные лампочки. Гомон и смех, звон бокалов, тосты и речовки, сопровождаемые свистами и улюлюканьем, громкая музыка и бесконтрольное веселье. Когда стулья в центре сдвинули к стенам и расчистили место для танцев, заводила одной из самых больших компаний, пришедших вскоре после них, обошел бар и лично вытащил каждого, кто не сильно сопротивлялся, в круг. Ника отнекивалась как могла, но в итоге Домор взял ее за руку, и вот они уже стояли в хороводе, сцепившись руками за талии, а ей только и оставалось, что удивляться любви местных к групповым танцам и повторять движения, оступаться, отдавливать кому-то ноги и смеяться до рези в животе.

Ника не поняла, как случилось то, что случилось дальше. Вот она пляшет вместе со всеми, ноги гудят, бесконтрольно отбивая ритм – пятка-носок, пятка-носок, – а уже в следующий момент сидит на барной стойке. И его руки крепко держат ее: одна – за талию, прижимает сильно, и ее сердце колотится, рвется из груди, но ударяется о его и возвращается обратно; пальцы другой путаются в растрепанных волосах и тянут вниз – едва ощутимо и совсем не больно, – но Ника поддается и вскидывает голову. Мелькают светлые пряди, торчащие из-под шапки, и серые глаза, сделавшиеся почти черными; и в тумане, захватившем голову, тлеет мысль: «Вот сейчас. Сейчас он спросит разрешения, а я не знаю, что сказать». Но Домор не спрашивает, и, к ее облегчению, ей незачем отвечать.

И губы его, жадные, без прелюдий и осторожностей, впиваются в ее. Верхняя, нижняя – язык раздвигает границы, тянет из нее и жар, и холод, а взамен в горле щекочет – и в груди, и в паху, – ноги дрожат, и она прижимается к нему – ближе и ближе, хотя, казалось бы, куда ближе, если между ними не осталось даже воздуха, но ей плевать. Ее тело – как искра, и Ника боится, что, если он ее вдруг отпустит, она все равно воспламенится – только сгорит понапрасну. А где-то на краю сознания глупый, наученный опытом голос то шепчет, то кричит волчице: «Где же ты? Ну где?» Ждет, что в этом блаженстве вот-вот проснется чудовище, и ей снова придется сдерживать его и быть начеку. Но лишь бы успеть насытиться…

Ника целует его в ответ, впивается ногтями в плечи. Воздуха не