Советские каторжанки - Нина Одолинская

— Фамилия? Имя? Отчество?

Я назвала заранее придуманное имя, потом повторила свою легенду, нутром чувствуя, что тот ни одному моему слову не верит, хоть и пишет что-то на бумаге.

Потом офицер поднял на меня тяжелый взгляд и сказал:

— Ну чего врешь-то? Из какого лагеря?

— Ни из какого, я из Дудинки приехала.

— Врешь! Говори правду!

— Не вру! — упрямо твердила я.

— Ты будешь говорить правду?

— Так я же не вру!

Офицер нажал кнопку под крышкой стола, и в дверях появился солдат.

— А ну сними с нее бушлат!

Солдат, дернув за воротник, резко стащил с меня ватный бушлат.

— Говори, откуда сбежала! Офицер начал злиться. Я молчала.

— Сейчас ты у меня заговоришь! Не такие признавались! Он вытащил из ящика черную резиновую палку и сказал:

— Видишь? Тебе надо, чтобы тебя били? Признавайся!

Я молчала.

Офицер передал палку солдату. Солдат замахнулся и ударил. Я повернулась к нему спиной, чтоб не так было больно. Солдат бил еще и еще. Офицер сделал знак, удары прекратились, и снова озлобленно загремел:

— Ишь упрямая! Все равно ты у меня заговоришь! ...твою мать! Зазвонил телефон.

— Слушаю, Никифоров... А, да, конечно. Да вот сидит у меня какая-то. Может, та самая? Не признается, молчит. Ничего, добьемся, заговорит. Ну давай, пока!.. — И мне: — Так, значит, со сто второго? Как ушла?

Я молчала. Не хотела выдавать того солдатика, что прозевал на посту, и не хотела закрыть для себя эту возможность, этот удачный вариант побега (может, еще раз пригодятся такие же обстоятельства — мало ли что случается в жизни?). Меня били долго и упорно, но я, сжав зубы, не отвечала на вопросы. Отвернувшись к стенке, слышала, как офицер позвонил куда-то и спросил:

— Как там у вас дела? Бабы ваши в порядке? Ему ответили, и он хохотнул в трубку:

— Да нет, не о том. Все на месте? Опять засмеялся.

— Слушай, ты, не темни. Тут у нас сидит одна, похоже, что ваша. Мне уже позвонили час тому назад. Ага, так, значит, привезем, ждите...

Два солдата в белых полушубках отвели меня на станцию.

Глава 6. САМАЯ ТРУДНАЯ ЗИМА

Формальности передачи окончены, и вот я стою в маленькой комнате караульного помещения, а напротив сидят трое: начальник караула с непроницаемым татарским лицом, комендант лагеря из «бытовиков» и надзиратель Колтырин — белобрысый, щербатый, с вечно разинутым ртом. На физиономиях у них злобное торжество. Три здоровых мужика празднуют победу над измученной девчонкой.

— Фамилия? — спросил начальник конвоя. Я ответила — и получила удар кулаком по скуле. Качнулась, но устояла.

— Имя? — и снова удар с другой стороны.

— Год рождения? — еще удар.

Сильные мужские кулаки били профессионально, без следов. Ждали, что взмолюсь или заплачу, но я лишь коротко отвечала тусклым, бесцветным голосом. После удара в солнечное сплетение потеряла сознание. Мне вылили на лицо кружку воды. Встала, качаясь. Вопросы кончились, начальник конвоя коротко приказал:

— Отведите!

Отвели в домик, где была оборудована камера-изолятор. В камере было совершенно темно. Нащупала небольшие нары на уровне груди и влезла на них. Там кто-то спал и бредил во сне: по голосу — молодая девушка. Я примостилась рядом. Было холодно. Потом в коридоре загремело железо и запахло дымом. Топили печь. Теплее не стало, но дымом пахло сильно.

Спящая рядом девушка вдруг зашевелилась, судорожно забилась в каком-то припадке, с силой ударяя ногами и головой по доскам нар и широко разбрасывая руки. Мне никогда не приходилось видеть эпилептических припадков, поэтому я не на шутку испугалась, отодвинулась, но приступ продолжался, и, преодолевая страх перед непонятным, в полной темноте, я стала придерживать девушку, чтобы та не разбила голову. Я звала но помощь, но на крик никто не шел. Дневальная, растопив печь, ушла, видно, спать. Девушка кричала, захлебываясь слюной и вырываясь из моих рук, снова и снова ударяя о нары головой и ногами. Неожиданно она затихла. Я отыскала пульс: он бился ровно, как у спящего человека.

Утром открылась дверь, и нам велели вынести ведро-парашу. При свете дня надзиратель посмотрел на нас, охнул и расхохотался: мы обе были закопчены, измазаны сажей. Нам же после такой ночи было не до смеха.

Больную вскоре увели, и я осталось одна. Мне выдали триста граммов хлеба и кружку воды. Такую пайку раз в сутки я получала три дня, на четвертый принесли еще миску баланды. И так все две недели, что я провела в штрафном изоляторе.

Я вышла из изолятора на мороз. От слабости покачивало. Надзиратель Колтырин посмотрел на меня и сказал:

— Вот ведь хорошая ты девка, а черт знает чем занимаешься! Так до конца срока не дотянешь...

— Так или не так — все равно не дотяну, — огрызнулась я.

По приказу начальства меня остригли наголо. Дали другой бушлат, вывернутый наизнанку бело-полосатой подкладкой, на спину нашита белая тряпка с номером Г-875. И посоветовали остальным не общаться со мной.

Номера, впрочем, скоро выдали всем. Их нашивали на спину, на шапку и на колено рабочих ватных штанов. Позже остригли всех под машинку.

Я брела на работу и с работы, еле передвигая ноги. Сил не хватало, поэтому работала я плохо — и получала самую малую пайку хлеба. На меня кричала бригадирша.

Жить не хотелось. И в то же время я мечтала: вот окрепну после изолятора — и все равно убегу. Это стало навязчивой мыслью на грани безумия. Со мной почти никто не разговаривал — боялись, а мне было не до сантиментов, когда так трудно живется.

Пурга чередовалась с морозами. Бараки заносило, их откапывали. По утрам с надеждой смотрели на потолок палатки: не качаются ли валенки?

Маруся, Оксана и Ульяна оказались в другом бараке, я их почти не видела. Но в моем бараке была тетя Соня. Крымская гречанка, она и здесь сохранила свой южный темперамент и чувство юмора. И часто по вечерам, в «актированные» дни, когда мы не были слишком измучены работой, она восседала на верхних норах в окружении девчат и рассказывала смешные истории. Собственно, ничего особенно смешного в них не было, просто тетя Соня умела так рассказать о житейских мелочах сельской жизни, что все вокруг валились на спину от смеха. Все ее, конечно, очень любили.

Тетя Соня работала дневальной, и за какие-то услуги ей порой перепадала лишняя пайка хлеба. Оно исподтишка совала мне эту пайку и отрывисто бросала:

— На, ешь. Никому не показывай. Ну чего уставилась, прячь, чтоб не видели! На черта мне твое «спасибо»... Не дури, тебе поправляться надо!

И исчезала с ведром или тряпкой в толпе девушек, шумно раз- девавшихся после работы.

Зима шла своим чередом. Уже ждали появления солнца, дни стали длиннее, а морозы — сильнее. В лагерь провели электричество, но в палатках с черными стенами все равно было темно.