Советские каторжанки - Нина Одолинская

На одной такой станции цветочные заросли оказались совсем рядом. И когда состав остановился, одна из девушек, спросив у конвоира разрешения, спрыгнула вниз, нарвала охапку цветов, влезла на платформу и кинула их товаркам. Все восторженно завизжали. Цветы тут же расхватали.

— Молодец, Юлька! Какие красивые... Спасибо! — кричали девчата-украинки. Круглолицая, смугло-румяная Юлька порывалась еще раз слезть за цветами, но состав тронулся.

Рядом со мной, у борта, сидела русская девушка Наташа. Мы разговорились еще в трюме и теперь рассуждали о том, как приедем на место и организуем спортивный кружок. Чтобы не раскисать, быть сильными и здоровыми в любых условиях, будем делать зарядку и всех научим. Мы обе учились до войны: Наташа — в медицинском, я — в университете. Обе занимались гимнастикой, ходили в горы.

Глава 4. СТО ВТОРОЙ КИЛОМЕТР

Станция Надежда, где состав остановился и ушел отцепленный паровоз, отгорожена с юга невысоким горным хребтом. С севера — просторные, пологие сопки. Здесь, на этих сопках, было решено строить аэропорт для растущего заполярного города Норильска. Нам предстояло строить взлетно-посадочное поле. Отсюда до Норильска оставалось пятнадцать километров.

На пологом склоне сопки виднелись какие-то хибарки и длинные низкие строения. Вокруг— колючая проволока и вышки для часовых.

Нас ввели в ворота, построили, и по спискам впустили в длинные, до двадцати метров, палатки на каркасах, обтянутых темно-зеленым брезентом. Внутри был натянут второй полог из черного брезента. Стены и крыши палаток хлопали на ветру. Слабый свет, проникающий в торцевое окошко, терялся в глубине. Вдоль боковых стен тянулись сплошные двухъярусные нары, в проходе были сооружены две печки из железных бочек. Пола не было, из земли между нарами топорщилась зеленая трава. Она не успела еще увянуть в темноте — палатки были поставлены совсем недавно.

Выше на пригорке темнели бревенчатые избушки пекарни и кухни, барак из свежих досок — санчасть. Бани не было. На второй день конвой водил новоприбывших партиями к ручью, который отделял лагерь от железной дороги. Чистая горная вода журчала по камням ложбины. Стирали прямо в холодной воде. Вместо мытья я просто протерла тело мокрой тряпкой. Белье пыталась тереть глиной, но без мыла грязь не отстирывалась.

Позже построили баню. Воду возили бочками из ручья. Зимой, когда ручей промерзал до дна, возили снег— на кухню, в пекарню, в баню. Воды всегда не хватало. В бане выдавали дважды по полведра в деревянную шайку, и надо было этой водой вымыться и постирать. В бараке никакой воды не было. Чтобы умыться после тяжелой работы и напиться, растапливали снег в банке (котелков не было, нам выдали литровые жестяные банки из-под американской тушенки).

О целях стройки, о планах никто ничего не говорил, просто через пару дней после приезда вывели за пределы жилой зоны, завели в оцепление рабочей зоны, разбили на бригады, назначили бригадиров и велели работать. Нужно было вынимать грунт, везти его на тачках в другое место и высыпать в отвал — так выравнивалась площадь для будущих взлетных полос будущего аэропорта.

Скрипучие и тяжелые деревянные тачки образца прошлого века — такими пользовались декабристы. Трапы из досок, иногда очень длинные — тоже на уровне технологии каторжных работ царского времени. Инструмент — кайло и лопата.

Позже, через два с половиной года, когда аэропорт был открыт, в газетах писали, что его создали комсомольцы-добровольцы. На самом деле его построили голодные, изможденные женщины-каторжанки с номерами на спинах, в основном с Украины (русских было не более десяти процентов), осужденные по ставшей снова известной 58-й статье УК РСФСР или 54-й — УК УССР. Аэропорт Надежда под Норильском действует и ныне.

Много мужчин-каторжан, большей частью из Прибалтики, погибло на этой стройке в самом начале — в 1945-1946 году. Умирали от истощения, от болезней, от холода. Женщины оказались более жизнестойкими: природа щедрее наделила их умением адаптироваться и выживать в любых условиях. Наверно, поэтому еще в 1946-м оставили строить аэропорт женщин, а выживших мужчин увезли в Норильск на другие объекты...

В пекарне, в кухне, на складах работали мужчины-«бытовики», осужденные по другим статьям. Они фактически стали хозяевами женской зоны. От них зависели и вольнонаемные, жившие на скудном послевоенном пайке. «Вольные» пользовались возможностью разнообразить свой рацион — почти у каждого была семья, которую нужно было кормить.

Мысль о побеге не оставляла меня ни днем ни ночью. Вообще говоря, побег в этих краях был практически невозможен. От «материка» Норильск отделяли огромные безлюдные пространства тундры и тайги. Все способы сообщения — узкоколейка и водные пути — находились под неусыпным наблюдением. Жителей в тех краях мало, все друг друга знают, и каждый свежий человек заметен сразу. Я все это сознавала, но мысль неотступно работала в одном направлении: как это сделать?

Мне представлялось, что в любом вагоне товарняка можно спрятаться и уехать в Дудинку. А там... Не может же быть, чтобы вдоль Енисея не было никаких троп и дорог? Пойду по берегу Енисея, через некоторое время, когда прекратятся поиски, сяду на пароход или раздобуду лодку и уеду вверх по течению. Мне и в голову не приходило, что нужны деньги и какие-то припасы. Впрочем, о припасах думать было нечего. Я не попала в число девушек, которых заметили похотливые начальники и «придурки»-бытовики, и не была доносчицей (их устраивали на легкие работы).

Двенадцатичасовый труд с кайлом, лопатой и тачкой давался тяжело. Пока было тепло, удавалось иногда расслабиться и отдохнуть. С наступлением холодов отдыхать стало труднее — согревала только работа. В балки — деревянные строения с печкой, куда можно было зайти погреться — не пускали до обеденного перерыва. Целый день такой физической нагрузки на морозе сильно выматывал. Так что отложить от пайка для осуществления своего замысла не удавалось — все время хотелось есть. После голодных военных лет мечта наесться вволю тяжелого и сырого черного хлеба превратилась в навязчивую идею. Именно хлеба хотелось больше всего. Наверное, потому что он был сытнее и казался доступнее другой еды.

Кормили нас два раза в день — перед выходом на работу и после работы. Утром — черпак баланды, 200 граммов каши, 10 граммов растительного масла в кашу, 10 граммов сахара, 100 граммов рыбы, чай. Вечером — то же самое, но вместо рыбы — 50 граммов мяса. Все работающие получали от 600 до 900 граммов хлеба в день, неработающие — 400 граммов. Минимальный паек назывался почему-то «гарантией». Видно, 400 граммов хлеба гарантировали выживание в любых условиях: сыт заключенный не будет, но с голоду не помрет. Работающие получали не только больше хлеба, но и дополнительно 200 или 400 граммов каши.