Уральский следопыт, 1979-04 - Журнал «Уральский следопыт»

широкие, как на аэродроме, во всю стену окна. Дом был типа «скворечника», ячейки квартир висели свободно, не перекрывая друг друга, что делало остекленное пространство комнат похожим на высотную наблюдательную площадку. Шоссе внизу рдело потеком красных огоньков, словно там катился шелестящий, ало мерцающий в темноте поток лавы.

– Хочу познакомить вас с одним сделанным на Венере снимком; – сказал космонавт. – Вот, держите.

Гаршин недоумевающе взял набольшую, размером с открытку, фотографию.

– Мрачноватый пейзаж…

– Других там нет. Вглядитесь, пожалуйста, внимательно.

Гаршин послушно вгляделся и не пожалел. Пейзаж был не просто мрачным. Две высокие и плоские, ржавого цвета скалы расходились створками ворот, приоткрывая вход в никуда, ибо там, в глубине, было нечто неразличимое – не мрак, вроде бы, но тень хуже мрака, какой-то безобразный, стерегущий, нехороший сумрак. Что-то мертвенное, но ожидающее, готовое заглотить, мерещилось в нем. И створки скал раскрылись, точно западня, войди – и сомкнутся даже без скрежета. Справа и слева от них не было ничего, так, муть пустого пространства, но чувства странным образом подсказывали, что стоит лишь войти в ворота, как и эта мнимой пустота обернется хотя и призрачной, однако неодолимой изнутри преградой. Только передний план был лишен этой двусмысленной зыбкости: все четко, ясно, определенно, просто большие и малые камни. Возникало ощущение разлада самой реальности, будто все, что вблизи, – настоящее, а все дальнее, за скалами, – сновидение.

Эта особенность пейзажа раскрывалась не сразу, не при беглом взгляде.

– Вы заходили туда? – почему-то шепотом спросил Гаршин.

– За скалы? Ну, разумеется… А, понимаю! Веет чем-то загробным, так! Нет, просто шуточки рефракции воздуха, она там чудовищная, еще не то можно увидеть. Но пейзаж явно неземной, согласны?

– Еще бы!

– Вот это главное. Скажите, мог ли художник задолго до полета написать такой сугубо венерианский пейзаж? Не просто похожий, а тот, что вы видите?

– Конечно, нет!

– Даже гений из гениев? Как это у Блока: «Все дни и все ночи налетает глухой ветер из тех миров, доносит обрывки шепотов и слов на незнакомом языке. Гениален, быть может, тот, кто сквозь ветер расслышал целую фразу…» Такого не могло быть!

– Что вы! Нечто фантастическое, созвучное настроению, колориту еще допустимо. Но венерианский, не покидая Земли, пейзаж? Откуда? Это немыслимо.

– Что мыслимо, а что нет, можно знать, лишь владея абсолютной истиной, – сухо сказал космонавт. – Гениальный художник все-таки был. Смотрите.

То, что очутилось в руке Гаршина, было снимком, давней и любительской репрод ук цией какого-то рисунка. Потертость, ветхий перелом уголка, главное, фотобумага, какой -пе р ь не было, устраняли всякое сомнение в его возрасте. Гаршин даже отпрянул. Невероятно, сон! На невесть когда сделанном снимке был тот самый, со скалами, гнетущий пейзаж. Кое-где пропорции оказались смещенными, некоторые детали отсутствовали, местами иной была цветовая гамма, тени на переднем плане даны намеком, но главное схвачено точно, а частности в рисунке и должны были быть другими, поскольку всякий художник по-своему видит и одухотворяет мир.

– Откуда? – собственный голос дошел до Гаршина словно из другого измерения. – Как это возможно?!

– В том и загвоздка! Там, на Венере, едва эти скалы показались, я почувствовал, будто их уже видел когда-то, знал в какой-то иной жизни. Ложная память знаете?

– Да, да…

– Ее психологи объясняют без запинки, хотя, собственно, что мы знаем о подсознании? Но тогда я малость струхнул. Хороша ложная память, если я точно знаю, что именно вот сейчас откроется! И открылось, все точь-в-точь. Нервы у меня в порядке, но тут я отключился, никаких сигналов не слышу. Что я, святым духом прежде бывал на Венере?! Едва отшутился, когда ребята пристали, чего это я вдруг изобразил собой статую командора… Наконец я понял, где и когда видел этот треклятый пейзаж. А кому скажешь? Земля просо решила бы, что я свихнулся. Даже здесь, оть скав снимок, трудно было отделаться от мысли, что это какой-то вселенский розыгрыш. Ни с чем же не сообразно! Тут, быть может, какие-то аксиомы с нарезки слетают, тут прежде все надо прощупать, со знающим человеком с глазу на глаз потолковать…

Космонавт уже давно встал и говорил, расхаживая, а Гаршин все никак не мог опомниться.

– Да, я же о главном забыл! Снимок лег в отцовских бумагах. Разбирая их шесть лет назад, я на него наткнулся, мельком взглянул и сунул обратно. Откуда он у отца – понятия не имею. Все. Что скажете?

Гаршину показалось, что он пришел в себя и способен рассуждать здраво.

– Может быть, что-нибудь знает мать, друзья…

– Мать погибла в той же авиакатастрофе, друзей я, понятно, спрашивал.

Гаршин прикусил губу, и это вернуло ему чувство реального.

– Лупа у вас найдется?

Оказалось, что космонавт уже держит ее наготове. Гаршин погрузился в изучение рисунка, а космонавт мерно расхаживал из угла в угол своей вознесенной над ночным городом комнаты.

– Подписи художника нет, – Гаршин с досадой отложил лупу. – Это ладно, бывает. Но техника, краски, все остальное… Не понимаю!

– Чего именно?

– Видите ли, Пикассо десятки раз писал один и тот же стол, и он всегда получался разный. Потому что меняется видение художника, потому что сам стол – достаточно иначе упасть свету – всякое мгновение разный. А здесь… – Гаршин безнадежно развел руками. – Да окажись автор на Венере, еще вопрос, добился бы он такого сходства!

Космонавт фыркнул, как человек, на глазах которого перепивают из пустого в порожнее.

– Наши эмоции никого не касаются, и зря я упомянул о попрании аксиом. Ничего этого нет. Рисунок и фотография не тождественны, все строго в пределах теории вероятности.

– Искусство не физика!

– Но статистическим законам оно подчиняется, как все остальное. Миллионы рисунков, миллионы образов могут и обязаны дать случайное совпадение. Могут и обязаны, такова фантастика больших чисел. Наконец, перед вами факт. Вы что, уже и глазам не верите?

– Извините, – слабо улыбнулся Гаршин. – Я чувствую себя, как тот монах, которому Галилей показал в телескоп другие миры… Ваш отец увлекался искусством?

– Не сказал бы. И фотографией тоже, так что это, скорее всего, подарок. Время съемки мною датировано: бумага отечественная, выпускалась с 1981 по 1989 год. Боюсь, вам это мало что даст, ведь картина могла быть написана куда раньше. Еще в средневековье, чего доброго.

Гаршин отчаянно замотал головой.

– Ничего подобного! Стиль – это не только человек, но и время. У нас, похоже, только и есть эта ниточка.

– Звучит безнадежно…

– Отнюдь. Техника