Мемуриалки - 2 - Алексей Смирнов

Иначе просто незачем жить.

Хотя, когда бы черт разбудил меня ночью и предложил попользоваться его сатанинским сервисом так, чтобы все они сию секунду исчезли, не обязательно померли, а просто куда-нибудь делись, навсегда, безвозвратно, и все их прекрасные имена истерлись из собеса и ведомостей по зарплате, и никто бы, ни одна живая душа не узнала о моем на то согласии и моей же санкции, то я, ручаюсь, принял бы от него перо, а не случись у него пера - обмакнул бы в чернильницу с красной чернилой дрожащий от возбуждения палец, и вывел бы свою самую залихватскую, развесистую подпись.

И все бы они пропали в мгновение ока, а я бы засмеялся, вышел в поле и начал петь.

Но это уже нечто несуразное, в духе Сен-Симона и Кампанеллы.

Было же так: длинный стол с одинокими дешевыми бутылками, скромные приплюснутые помидорчики, отмороженные огурчики, переваренный салат Олювье. Потная колбаска кружочками.

За больничными окнами - ночь и лес, на стеклах - бытовые зарисовки: Дед Мороз и елочка.

Напряженная тишина.

Невнятная, приглушенная музыка ("Младший лейтенант, парень молодой").

Дедом-Морозом нарядили больного. Он опасливо веселился и нерешительно пил водку, косясь на администрацию нашего отделения.

(Через неделю, если не ошибаюсь, его-таки выписали за пьянку).

Администрация важно жевала.

Сестры от случая к случаю гоготали.

Наконец, появилась Снегурочка в сопровождении странной, ужасной фигуры в трико и с бубенчиком в руке. Это была двухсоткилограммовая сестра-хозяйка, переодевшаяся Шутом. Авторы либретто почему-то сочли Шута лицом, обязательным для новогодних забав лицом, действующим и исполняющим.

Шут приплясывал и тоскливо звенел бубенчиком. Потом хлопнул водки.

Я не смог этого стерпеть.

Напился за полчаса вдребезги. Меня свезли на каталке в укромное место, прикрыв от пациентов ветошью: белье везем из автоклава.

Любовь к отеческим гробам

Нам совершенно напрасно навязывают западную модель организации труда.

Прививают корпоративное мышление, мучают всяким фитнессом, который совершенно чужд национальному мышлению. Заставляют жрать кислородные коктейли. Зря! Все это у нас уже было, в отечественной версии, просто кому-то не хочется, чтобы нация развивалась.

И сколько же можно им повторять, что их западные демократические ценности еще только вызревали в нетрезвом сознании, когда у нас уже было Новгородское Вече? И братья Монгольфье напрасно обожрались своих лягушек так, что обоих раздуло до воздухоплаванья. У нас уже давно крылья ладили, да с пороховых бочек летали. И в том, что мы Родина Слонов, ничего нет смешного, потому что наши медики по сей день спасают обмороженных мамонтов, неосторожно прилегших спьяну и задремавших, мульёны лет тому назад.

У нас хорошие традиции.

Я все это к тому пишу, что самый дружный коллектив, какой я видел, настоящая корпорация "Бессмертие", трудился в одной калининградской больнице, где я был на практике. Терапевты. Никаким корпорациям не снилось такое единство.

И работали-то, между прочим, вполне прилично. Мёрло у них не больше, чем у других. Но вот один все-таки помер. Пошел в сортир и помер там от разрыва сердца, таким и нашли, на полу лежал.

Тогда дохтурша, лечившая бедолагу, стала описывать этот эпизод в истории болезни. Дохтурша была еще молодая, опыта никакого. И коллеги сплотились вокруг нее, чтобы защитить отделение от нависшей беды.

- Что ты написала? Что ты написала? - трясла историей заведующая. "Больной упал в туалете и умер". Что это такое? Прочитают и решат, что у нас полы не вытирают! Что он поскользнулся и умер!

- Да, да! - кричали остальные. - Да! Наоборот! Надо было написать: "Больному стало плохо в туалете, и он упал! "

- Ему который день плохо было! Да! - подсказывала заведующая.

- Он уже давно! - вторила третья.

- Ну, так, - сказала заведующая и вышла с историей.

Больше я такого нигде и никогда не видел. История болезни - вся, со всеми консультациями, со всеми штампами и подписями в натуральную величину, разными почерками - была переписана в полчаса. Страниц не выдирали, глупую запись не заклеивали. Переписали всё. И появилась новенькая история. А старая не знаю, где.

И полный фитнесс.

Токсический Мемуар

В детстве я много болел, в том числе ушами. Ушами вообще можно делать только две вещи: двигать и болеть, потому что слышим мы мозгами и сердцем. Мозгов у меня не было, сердце работало хорошо, так что лечили уши: ставили компресс. Мне было шесть годков.

Утром я, проснувшись, радостно побежал к чашечке с водой (для тех лет подозрительная тяга к утренней воде). И хлопнул до дна, но в чашечке был спирт, о чем я, дитя невинное, не имел понятия. И вой поднялся такой, что дрогнули стены.

Еще один опыт был курительным. Я, помню, досаждал отцу: дай покурить! дай покурить!

Ему это надоело, он раскурил беломорину и сунул мне в рот.

Мне было, значицца, шесть годков.

Я затянулся и потерял сознание.

Потом у меня были и другие опыты. Было мне, как я уже говорил, шесть годков... Нет, о других опытах я стыдливо умолчу.

Я что хочу сказать: испытанные ощущения были настолько неприятными, что у меня должен был выработаться стойкий условный рефлекс. Особенно если учесть, что все это выглядело как травма детского периода, на которую сейчас многое сваливают.

Но ни фига!

В седьмом классе я уже благополучно курил "лайку", зажевывая молодой елочкой.

Потом, с не меньшим благополучием, сосал портвейн из майонезной баночки.

Вы, товарищ Павлов, среди собачек молодец, а мы как-никак высшие существа.

Хакер

Он появился у нас, дождавшись Парада Планет в свою честь. Он хакнул наш дом, когда тому благоприятствовали звезды, сложившиеся в созвездия Пивзавода и Старого Носка.

- Я ведь по жизни хакер, - говорил он застенчиво. - У меня был шеф, так он однажды постоял за спиной, посмотрел, как я работаю. "Ты ж, - говорит, не продвинутый юзер, ты хакер".

Я тогда не понимал тайного смысла его слов и сочувственно улыбался.

Хакер был высок, широк в плечах и тазовом поясе, рыж волосами, в очках и с веснушками. Рот был полон гнилых зубов. Пахло от него плохо. Одет он был в рубашку, брюки и старенькие сандалии. Других вещей при нем не было.

- Я у тебя поживу немного, - попросил он. - А вещи мне скоро пришлют из Москвы. У меня там остался чемодан.

Хакер прибыл с Урала, где жил и трудился, но злые люди вынудили его бежать. Он объявился в Москве, получил заказ на изготовление какого-то сайта, но люди и там оказались не лучше. "Эхе-хе, - вздыхал он. - Купил я на последние деньги литровочку водки, кило колбаски и пошел в лес. Там и переночевал".

Злые люди захватили и удерживали его чемодан, полный, по его утверждению, несметных сокровищ.

Переночевав в лесу, он отправился в Питер к нашему общему другу, который, собственно говоря, нас некогда и познакомил. Но друг оказался таким же вероломным, как и чужие. Паразитически истощив мозговые ресурсы Хакера, он выставил его за дверь.

И вот Хакер явился ко мне - очень для него удачно. Во-первых, я к тому времени успел поссориться с тем самым общим другом и набил ему морду. Так что речи Хакера встретили во мне сочувствие. Во-вторых, мое семейство было в отъезде по причине месяца августа, а Хакер принес водку и пиво (купленные, разумеется, на последние деньги). Этого было достаточно, чтобы мы побратались, и я сказал ему: "Живи, сколько хочешь".

Хакер жил у нас тихо, ежедневно ожидая мистических денежных переводов и посылок. Он делал дочке игрушки из желудей, немножко готовил, подмывал посуду и продолжал сильно пахнуть, на что ему однажды жена моя, не стерпев, указала. Когти на ногах у него были, как доисторические лопаты. С ними он смахивал на пещерного медведя.

"Вы классные, " - подлизывался он.

Одновременно он искал себе работу и по чуть-чуть, в счет харчей, помогал мне: показывал кое-что умное. Но больше сидел, подперев кулаком щеку, и ласково смотрел в экран, где часами крутился земной шарик, с которого радостно перепархивали в неизвестную мне папку многочисленные документы.

"Вирус", - он тыкал пальцем в экран. Я, глупый ламер, приходил в ужас.

- Не ссы, - совестил меня Хакер. - Я же его писал.

Он пытался подзаработать. Однажды пришел к нашей знакомой, у которой что-то перегорело. Она его ждала: сняла с аппарата кожух и все протерла. "Зачем? - строго спросил Хакер. - Должна быть пыль".

После его ухода она вымыла за ним тапочки.

Он жил у нас, ел, ходил в прежней рубашке, хотя на дворе уже был октябрь. "Что тебе, жалко, что ли? " - спросил он мою жену, когда она намекнула, что его визит затянулся.

По его словам, крупный заказ ожидался со дня на день. Тогда он снимет квартиру, которую потом и купит.

Документы порхали; крутился-вертелся шар голубой.

В ноябре месяце меня призвал к себе отчим и строго спросил: "Когда кончится это блядство? "