Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

Ее черная грудь, огромная, как кузнечный мех, едва заметно поднималась и опускалась. Бок, уже раненый когда-то, а потом залепленный рванкой, теперь представлял собой ужасное, отталкивающее зрелище.

Шерсть на нем исчезла, обугленная кожа потрескалась, из трещин сочилась темная, почти черная жидкость. Местами виднелось мясо.

Морда тоже пострадала: один глаз был плотно закрыт, веки опухли и почернели, длинные усы-вибриссы сгорели, оставив только короткие обгорелые щетинки.

Но она дышала. Слабые, прерывистые клубы пара вырывались из ее широких ноздрей, смешиваясь с холодным ночным воздухом и дымом.

Детеныши.

Мысль пришла сама собой. У нее ведь где-то есть логово. И щенки. Волчата. Они ждут, когда она вернется.

А что я? У меня был сырой, недоработанный и провалившийся в итоге план. Топтыгин мертв. Никакой инсценировки, где я героически погибаю в огне или падаю в пропасть, не получится. Здесь останется слишком много следов, слишком много крови.

Остаток энергии Сферы мне в этом никак не поможет: мое тело было слишком изранено и повреждено. Она не поможет мне даже встать и уйти. Тем более не поможет спрятать или уничтожить тело или сделать хоть что-то для собственного спасения.

А ей может помочь. Помочь вернуться.

Это не было благородством или жертвенностью. Простая, почти механическая арифметика уцелевших жизней. Одна моя, практически законченная, против тех крохотных, что ждут ее в логове.

Я перекатился на живот, застонав от пронзившей все тело судороги. Потом, упираясь локтями в шершавый камень, пополз.

Расстояние до волчицы — эти несколько метров — показалось бесконечным марш-броском по щебню. Я добрался до нее, уткнулся лицом в ее неповрежденное плечо. Шерсть там была жесткой, колючей, пропитанной запахами леса, пепла, пота и свежей крови.

— Слушай, — прохрипел я, и голос был чужим, разбитым, едва слышным даже мне самому. Я не знал, понимает ли она слова. Но верил, что она уловит намерение. Тон. Посыл. — Держись. Это… последнее, что у меня есть.

Закрыл глаза. Сосредоточился на искре белого пламени. На этот раз, наоборот, не стал приказывать. Приказывать было нечем. Я попросил.

«Отдай. Отдай ей. Ей нужнее».

И искра, послушная последней воле своего временного носителя, отозвалась. Не взрывным, сокрушительным потоком, как раньше. Медленной, теплой, почти нежной волной.

Она потекла из меня, начала сочиться прямо сквозь кожу в месте нашего соприкосновения. Я чувствовал, как сила покидает меня. Утекает в ее массивное, израненное тело, заполняя пустоты, подпитывая угасающие угли жизни.

Мое собственное сознание начало уплывать, звуки приглушились. Это было похоже на самое медленное в мире кровотечение — только истекала не кровь, а сама возможность двигаться, думать, быть.

Волчица вздрогнула. Сначала слабо, едва заметно. Потом сильнее — ее огромное тело содрогнулось от плеч до крупа. Из ее наверняка пересохшей гортани вырвался низкий, вибрирующий стон.

Обожженные, спазмированные мускулы под шкурой напряглись, заиграли буграми, сокращаясь. Она попыталась поднять голову — и подняла. Тяжело, медленно, но оторвала морду от земли.

Здоровый золотистый глаз открылся полностью, и в его глубине сквозь пелену боли и шока мелькнуло почти человеческое понимание. Она втянула воздух — долгий, свистящий вдох, — и ее ребра, казалось, с трудом раздвинулись под обугленной кожей, но дыхание стало глубже и ровнее.

Опираясь на передние лапы, дрожащие от напряжения, она поднялась. Сначала на локти, потом, оттолкнувшись задними ногами, встала полностью. Стояла, пошатываясь. Вся в страшных, дымящихся ожогах, но стояла.

Жизнь, переданная ей, не исцелила раны. Не затянула кожу, не вернула шерсть — просто дала сил. Сил игнорировать все это. Сил сделать еще один шаг.

Волчицаа медленно повернула голову ко мне. Ее взгляд был влажным, теплым и невыносимо тяжелым. В нем читались немой вопрос, упрек, благодарность — все сразу.

— Уходи, — выдохнул я. — Пока огонь… не добрался туда. До логова. Иди. Сейчас.

Она сделала шаг. Неуверенно поставила лапу, будто проверяя, выдержит ли. Потом другой — уже тверже.

А я закрыл глаза. Чувство глубокого облегчения на миг пересилило боль. Хотя бы это. Хотя бы что-то я сделал правильно.

И тут почувствовал, как ее зубы сомкнулись на коже и ткани каким-то чудом сохранившейся у моего плеча. Не кусая, не рвя, лишь фиксируя захват.

Я хотел крикнуть, протестовать, выругаться — но у меня не осталось для этого ни воздуха, ни голоса. Она дернула головой — мощно, резко, но с той же странной осторожностью, — и мое беспомощное тело оторвалось от земли.

Боль, давно ставшая фоном, взревела оглушительным ревом во всех сломанных и обожженных местах, но даже на нее у меня уже не было сил. Я просто повис в волчьей пасти, как тряпичная кукла.

Волчица, не выпуская меня, развернулась на месте и рванула обратно: вдоль скальной гряды, туда, откуда мы с Топтыгиным прибежали. К открытому краю леса, где пожар бушевал с наибольшей яростью и вовсю полыхали кроны сосен, а воздух дрожал от жара.

Она бежала, тяжело дыша, с прерывистыми хрипами на каждом выдохе, но бежала быстро. Могучие лапы, получившие заряд чужой силы, отталкивались от камней с такой энергией, что мелкая щебенка летела из-под них веером.

В последний миг, перед тем как сознание окончательно отключилось, утянув меня в темную, бездонную яму, я мельком увидел его.

На гребне одной из скал стоял, опираясь одной рукой о камень, тот самый мундир и смотрел прямо на нас. Он смотрел, как огромный, почти мифический черный волк с дымящейся, окровавленной шкурой и ужасными ожогами уносит в зубах мое безжизненное, обмякшее тело.

Глава 6

Я проснулся от того, что что-то теплое и живое зашевелилось под боком. Не резко, не испуганно — просто копошилось, ища удобное место в холодном полумраке.

Воздух, который я вдыхал, пах не пожаром и дымом, а сырой землей, прелой прошлогодней листвой, влажным мхом. И еще чем-то — терпким, диким, невероятно знакомым. Шерстью. Волчьей шерстью.

Я лежал на боку, свернувшись калачиком, трясясь в лихорадке от холода после ожогов. Вся правая сторона тела от плеча до бедра онемела, затекшая от неудобной позы и пронизывающей сырости.

Но там, в изгибе между грудью и согнутой в локте рукой, было маленькое, живое пятно тепла. Оно сопело. Короткие, быстрые, как у мыши, вдохи-выдохи. И тихий, жалобный, поскуливающий звук, который повторялся снова и снова.

С трудом приподнял голову и осмотрелся в полумраке, кривясь от боли в шее. Я лежал на мягкой подстилке из сухих листьев, папоротника, перемешанного со мхом.

Пол был земляной, утоптанный. Над головой висели сплетения