Новый курс. Разговоры с самим собой - Дмитрий Анатольевич Крымов

И как это ни странно, в спектакле объединились все артисты театра и еще много приглашенных, и это было похоже на дружбу. И на счастье. Это не было «дружбой» и не было «счастьем», это же театр, но было похоже и на то и на другое. И как бы ни повернулась судьба потом, я благодарен всем участникам этого спектакля и Валерию Ивановичу Шадрину за это чувство.

Спектакль был поставлен в 2010 году и был московской частью Международного Чеховского фестиваля, а потом все сто человек и огромный движущийся транспортер поехали на гастроли в Германию и Австрию. На сцене нашего театра спектакль шел в репертуаре несколько лет.

Темные аллеи

Взять несколько рассказов. Это случаи, истории, рассказанные в мужской курилке. Невероятные любовные истории. То, что в обществе не рассказывают. Люди выдают тайное. Торопятся. У каждого – семь минут. Максимум. Надо успеть рассказать. И показать. А истории невероятные: пожар! Убийство! Любовь и смерть в танце! Гробы! Урод! Еще танец! И опять любовь.

Рассказывают, преодолевая себя, свою закрытость. Тайные истории. Непристойность. Вопросы без ответов – как может быть такое:

– как из одного взгляда получается смерть?

– как из брошенной спички – пожар?

– как описать лицо женщины на морозе?

– как, почему можно влюбиться в дурную проститутку?

– почему с гордой, хорошо одетой женщиной можно обращаться как с тряпкой, и она это позволяет?

– а в другой момент не позволяет ничего?

– почему все умирают от любви? А если выживают, то потом не говорят об этом, как сидельцы, возвратившиеся из лагеря?

– почему «влипаешь», хотя думаешь – пустяк?

– и почему, кем все это прекращается? Тайна. У любви не женское лицо.

Балалайка!!! Надо, чтобы эти рассказы шли под балалайку! Что-то пошлое в сочетании с «клейкими пахучими листьями». Неприличный, блатной язык на натертом паркете. Рассказывают то, о чем обычно молчат. Балалайка в старой, пустой квартире. Момент откровений. Джентльмены, но потертые. Эмигранты, ушибленные своим прошлым.

Сделать спектакль «не Женовач», то есть не «вялотекущий реализм», а оголенные провода высокого напряжения, после обрыва лежащие перед тобой. Как их взять? Искрит. Сковородка. Каждый свою историю бросает на эту сковородку, и она шипит.

Скажем, начать так: все садятся, готовятся. Принимают позы. Гримеры, костюмеры… Выходит балалаечник, долго садится, пристраивается… И – резко заиграл, затренькал. Один тут же вскакивает, выбегает вперед: «Я ей говорю: „Отдайте спички!“ – а она смеется. „Отдайте!! – говорю. – Мне закурить будет нечем!“ А она смеется и бросает! Смеется и бросает!» И от одной (десятой!) все полыхнуло. Всё горит, все горят, вскакивают, бьют себя, сбивают пламя…

Легкая занавеска за ними отдернулась, и там – деревня, дом горит, театр горит! И – волки!..

Или:

Группа мужчин, едут куда-то в поезде, за окном – бегущий пейзаж.

Начинают вспоминать какую-то женщину, описывая ее. Показывают ее на себе, делая ее из своей ноги, руки, лица. Поначалу нам кажется, что они говорят об одной женщине, но потом оказывается, что на самом деле каждый вспоминает свою и поэтому та фигура, которая лежит у них на коленях, во-первых, огромна, а во-вторых, собрана из разных женщин.

И у каждого свой финал:

– она вышла под Арлем…

– больше я ее никогда не видел…

– она побежала вниз по сходням в толпу…

– она умерла на Женевском озере от родов…

Женщина, созданная воображением их всех, исчезает. Они встают и по одному выходят в центр. Начинается танец. Дикий танец обезумевших лосей.

Нагнетание – вот сюжет. Нагнетание, перехлестывающее через край. Осторожно с длиной каждой истории: это только часть целого, не утонуть в подробностях, словах, сюжетных поворотах. Вперед, вперед, главное – общая ушибленность.

Центр Мейерхольда. Здание противное. Само по себе не представляет собой симпатичного места, как «5-я студия» на Поварской или «Манеж» на Сретенке. Стулья – гостиница, пол – гостиница, стены – гостиница. Надо сделать атмосферу.

Надо в этом незнакомом месте сделать свою атмосферу. Атмосферу своего отношения к Бунину, к предстоящей теме. Заплеванный насест, весь в перьях и говне, где петухи кукарекают и орут, – это атмосфера.

Ничего «аристократического», мужская раздевалка, может быть, не стулья, а жуткий продавленный диван, вонючее кресло, все такое, как стояло в ЖЭКе в советские годы. Столик с журналами, цветок. Апельсиновая кожура на полу, семечки.

Немножко все резкое. Только на заплеванном полу три большие коробки, перевязанные розовыми лентами. И сошедшая с ума балалайка.

Театр мужчин. Окурки, дым папирос. Облако стоит от папирос. Дымовая завеса. Ведро с окурками и туалет. Мужская раздевалка. Пахнет по́том. На полу – несколько коробок с куклами женщин и девочек. Оживающих на глазах и потом опять – туда, в коробку. А мужчины ярятся и потеют, исходят дымом и слюной. И софиты, огромные, как в кино, направлены на них. А они кидают окурки в ведро щелчком. Сидят на оббитом железом подиуме. Ведро стоит на ржавом листе железа. Вокруг ведра окурки – те, что не попали… Дикий свет, как от направленной в глаза лампы. Резкий, как бритва. Зайцы в свете фар.

И – балалайка.

Мужская раздевалка и коробки с женщинами – Маша, Аня, Ира. Папиросы, окурки, пепел, дым – и коробки с женщинами. И подтяжки на майке Аркадия.

Примечание

Спектакль «Катя, Соня, Поля, Галя, Вера, Оля, Таня…» был поставлен в нашей Лаборатории в 2011 году. Поначалу спектакль шел на сцене Центра Мейерхольда, а потом был перенесен на основную сцену театра «Школа драматического искусства» на Сретенке.

В нем были заняты актеры: Валерий Гаркалин, Максим Маминов, Сергей Мелконян, Анна Синякина, Мария Смольникова, Наталья Горчакова, Варвара Назарова, Аркадий Кириченко, Михаил Уманец, Вадим Дубровин и Александр Кабанцов. Художник – Мария Трегубова.

Барышников

А можно сделать рассказ Бунина «В Париже». Сделать его отдельно. Но не пересказ сюжета про любовь, хотя он замечательный, короткий и мало известен, а про невозможность быть вместе. Не-возможность. Жизнь не дает им такой возможности. Она заманивает и прихлопывает. Но сначала заманивает.

Он – генерал белой армии, эмигрант, жена ушла с каким-то турком, стал разводить кур – дохнут. Генерал-неудачник, потерял страну, жену, занимается какой-то историей в каком-то издательстве, по существу, историей своих неудач. И вот он стоит перед нами и все это рассказывает, пока собирается публика. Сухо, почти без выражения. Как на допросе. Вернее, на приеме у врача. Унижение. Я не знаю, как дальше, но если Миша выйдет, когда публика только входит в зал, и начнет говорить свой монолог тихо, без перевода и микрофона, но в зал, создавая неудобство для нас, что мы его не слушаем, – это хорошо. Больно.

Если это Барышников, это может быть сильно. Барышников в пальто, свою генеральскую шинель на красной подкладке держит в руках на вешалке, как будто взял ее из чистки. Вещь из прошлого.

Она – официантка, тоже с каким-то прошлым, муж где-то в Белграде. А значит – нигде.

Сейчас он положит свою шинель и откроет дверь русского кафе. И мы посмотрим, что из этого получится.

Тут же стоит небольшой хор из официантов, который поет все то, что перед нами происходит. Пение похоже на похороны, хотя он просто зашел пообедать.

Все повторяется несколько раз, с разных сторон, с разных ракурсов: две женщины и трое мужчин. Мы видим, как входит один, как – другой, разные пары, все время говорят о супе и гренках, но тревога нарастает, как болеро. В каждом движении, в каждой смене партнеров, столиков, скатертей подкрадывается развязка. А если бы он заказал не борщ, а рассольник? Попробуем? Пленка может идти назад: нет, не так, а так… Он – белый генерал. Можно хронику Гражданской войны. Так он в шинели, так – в пальто. Так – в шинели, так – в пальто.

А все это на фоне Парижа, разных Парижей, какие-то фоны и фончики, как для фотографий, иногда на них происходит кино, или за приоткрывающейся дверью – вдруг улица и едут машины. Справа и слева – сцена, нормальная голая сцена, а тут вдруг машины! Мистика. Ловушка. Королевство коварных зеркал. Какой-то аттракцион. Мышеловка. «Париж» – это