Новый курс. Разговоры с самим собой - Дмитрий Анатольевич Крымов

Первая репетиция: пронос огромного дерева. Ясно: нужно дерево и через что его нести.

Пронесли, задевая всех ветками, вернулись, собрались в кучу на железном куске, квадрате. Закурили. Все фразы затягивающихся сигаретой людей – безразлично хамоватые. Никто еще не втянулся. Нерва нет: работа еще далеко… «Ну что?.. Сыграем? А что? А кого? Ну ладно…» Цинично тихие. Перекур. Посмеиваются.

Вторая репетиция: фонтан. Тоже ясно: пронесли и вернулись. Может быть, переодеваются в белые рубашки и черные костюмы? Переодеваются быстро и при этом разговаривают. Уже не курят, серьезно: если не получится спектакль, могут повесить. Спешка. Кто-то ест из пластиковой коробки. Что-то переписывают, диктуют друг другу, как студенты перед дверью, где экзамены. Обмениваются шпаргалками. Мандраж. Потом – паника: ничего не успеваем! Никакого дурацкого шутовства, всё всерьез. Думали, шутка, а пьеса-то в стихах! И со львом! И с лунным светом! Господи! Да нас же перевешают всех, вашу мать!..

И вот – тихо! Они входят. Нужен какой-то звук. Их надо рассмотреть. Как одеты, кто это? Эти, наши, еле успев переодеться и переписать шпаргалки, ногами заталкивая снятую грязную рабочую одежду вглубь сцены, стоят – якобы хорошо одетые, непривычные к пиджакам, Аня в каком-то чрезмерном платье, атласном с бирюзовым отливом (Лотрек?), с сумочкой. Все причесанные, намасленные волосы, как из парикмахерской. Нелепые.

Может быть, пахнет дешевым одеколоном.

Может быть, чистили до блеска ботинки, поэтому пахнет еще и гуталином.

В общем, стоят с «мытой шеей». А те, которые пришли, входят в свободных норковых манто, легких пальто, перчатках. Вошли, не торопясь осмотрелись, поздоровались с людьми в зале и пошли к своим ложам. «Наших» не заметили, рассматривают их как туземцев. Хорошо одетые, спокойные люди. А здесь стоят люди, у которых спины мокрые от волнения.

Гости, наконец, расселись, а эти не могут начать. Пришедшие оказались у них за спинами. Они крутятся. Читают какое-то дурацкое приветствие по бумажке. Не с теми ударениями. Потом, сбившись, пошептавшись, начинают хором объяснять сюжет, который будет. Всё очень косноязычно. Стараются, чтобы было доходчиво. Как крестьяне объясняли бы приезжему барину, как нужно сеять. Если среди «гостей» известные люди, то мы будем смотреть на их реакцию.

Все стараются быть очень доходчивыми. От этого возникает абсурд.

Все дело в том, что идиотскую атмосферу «не-начала» надо довести до кипения.

Итак. Через зал, прорываясь через узкую дверь, рабочие волокут дуб. В растянутых майках, грязные и злые. Дуб огромный, сделанный как настоящий, прямо из спектакля Малого театра. Поднимая зрителей и раздвигая стулья, монтировщики, как вихрь, проносятся по залу, оставляя за собой поломанные ветки и матерясь.

Пустая сцена.

Опять появились, не успели закурить, а уже опять бегут через зрительный зал. (Пришел трейлер с декорациями.)

Огромная пауза.

Опять крик, гам, полуфразы, злость. Тащат фонтан. Вода брызгает: ее никак не могут перекрыть. Зрители мокрые. Наконец фонтан уносят, пусто. Здорово, если во время пауз по сцене бегала бы собака.

Бригада возвращается. Если в первом перерыве дело – это сигарета, то сейчас – переодевание. На голом железном листе, сжавшись в кучку. Принесли костюмы – фраки на вешалках в целлофане. И обсуждают, кто будет играть Льва и Фисбу. Текст лучше не читать, а именно обсуждать, одеваясь, живым языком – так, как в театре обсуждают технические проблемы вечернего спектакля. Свет в зале горит все время. Может быть, театральная люстра зачехлена, а сделана своя «люстра», как я хотел у нас в квартире, – тысяча проводов и лампочки, скрученные изоляцией в большую гирлянду. 250 разных ламп без абажуров висят под потолком, как гроздь винограда. Великий ремонт.

На гастролях, кстати, можно тоже сделать часть этого великого ремонта – грязный половик, целлофаном закрыть ложи и так далее. Продумать.

«Гости» входят с подсвечниками – десятками колеблющихся огоньков, которые разносят по своим ложам. Таким образом, рама из лож и людей может быть освещена свечами. Проверить световой принцип. Пока гости занимают свои места, рабочие стоят кучкой.

Пауза.

«Кучка» выталкивает одного, который несет околесицу. (Написать монолог.) Его перебивает второй (Сережа), который приносит три мешка (говорит он отсебятину на тему предстоящего спектакля – написать). Объясняет, что спектакль о любви. О любви Пирама – один мешок и Фисбы – второй. Которой (любви) помешал Лев – третий мешок. Собака все время мешает, вцепляясь то в один мешок, то в другой. Он старается «толково» объяснить, кто кого играет и что будет происходить. Объясняет так, что запутывает все окончательно, потому что рассказать эту историю трудно, она полна событий, банальных, но сменяющих друг друга с большой быстротой. Таким образом, набор банальностей сюжета становится сюром, а смешанный состав исполнителей ролей, когда один человек играет две, а то и три роли, усугубляет его. Повторяю, только он знает, что в мешках, мы не знаем, еще и поэтому рассказ этого человека смешон: любовь мешков. Любовь в мешке. Мы не понимаем, о чем идет речь – поэтому скептические реплики гостей выражают и наше настроение. Этот номер – Сережкин бенефис.

Когда он начинает развязывать мешок и появляется голова куклы Пирама, начинает петь Леша. Спел а капелла первую песню Шумана, и Сережа тут же «переводит» идиотскими словами. Еще спел – еще перевел. Голос волшебный, перевод идиотский. Куклу вынимают полностью и собирают на наших глазах в колосса, которым управляют семь человек. И вот «Пирам» пошел! Собирание ягод и цветов для Фисбы. Акробаты составляют композиции – цветы; и кукла Пирама идет и «собирает» их. Иногда «цветок» растет очень неудобно и кукле приходится извернуться, чтобы его достать.

Все эти «акции» сопровождаются комментариями гостей по мере необходимости, но они постоянны. От иронии до полного сочувствия и соучастия. И сначала, когда ирония, наши ребята отвечают, объясняют, рассказывают про Театр. Про их Театр. Потом в этом нет необходимости: публика стала своя. Путь от недоразвитости к поэзии у «тех» и от снисходительного сочувствия к азартному участию у «этих». Чудо превращения репетиции в спектакль. Божественное косноязычие.

Как будто сырые спички ломались, а потом вдруг одна – зажглась. Сделать спектакль о постановке спектакля.

Спектакль должен сначала поражать тем, что это не спектакль.

Куда-то тащат дерево, переговариваются. В публике должно быть: что это? Забыли что-то? Что происходит?

Вышли, встали, закурили. Затянулись. Затяжка – слово. Затяжка – слово.

Все это при дежурном свете. Спектакль принципиально не начинается. Потом как-то перейти на второй пронос и вторую «репетицию» – переодевание. Тут пока неясен переход, но суть, что все это, все курение, переодевание, таскание, это – не спектакль. Это мы видим то, что есть в каждом театре перед спектаклем, – вот идут, вот понесли, какая-то дурацкая пред-деятельность.

И вот – какой-то звук трубы или что-то, а может быть, тишина, – и пришли. «Здравствуйте… Здравствуйте…» Они ждали, но не думали, что это будет так. Просто открылись двери, и те вошли. Их много. И они красивы.

Наши ребята стоят, воняют одеколоном, шеи красные… Собачка замерла, жмется к ногам. А те рассматривают. Может быть, им показывают всё – пол, потолок, ложи. Может быть, какой-то капельдинер в ливрее (!) что-то объясняет, шепчет на ухо то одному, то другому. Надо, чтобы там были: Ширвиндт, Державин, Калягин, Женовач, Гинкас, Шапиро, Новодворская, Боровой, Юрский, Филозов, Райхельгауз, Каменькович, Васильев, Кудряшов, Хейфец, Мессерер, Лубенников, Старженецкая, Ларина, Гафт, Филиппенко, Яковлева, Смелянский, Ахеджакова, Сванидзе.

Чтобы у наших «клоунов» ступор случился.

А те садятся и – пауза.

Вперед выходит на ватных ногах один из «наших» и «объясняет». Может быть, попросить Леву Рубинштейна написать вариации на косноязычие шекспировских ремесленников. Абсолютный бред, который призван «прояснить». Делать это честно, не играя, а объясняя. Долго и педантично. Прочел и замолчал. Пауза. В зале разговоры, довольно громкие: «Как-то странно…», «А что он имел в виду?» Переговариваются друг с другом через сцену.

Тогда выходит на помощь Сережа – от безысходности у него почти истерика: «Ну как вы не понимаете…