Новый курс. Разговоры с самим собой - Дмитрий Анатольевич Крымов

Эта чайка впряжена, как лошадь, в огромный вагон, на котором написано «Устрицы» и в котором покоится тело Чехова. Это Король Карнавала – огромная надувная кукла, которую под сопровождение дышащих огнем фокусников достают из вагона несколько людей, стоящих на этом гробе-вагоне и передающих ее вниз, в толпу.

Принимают тело Белые люди – они одеты в светлые пальто и накидки, и, идя тесными рядами, они образуют собой подобие экрана, на который с двух сторон проецируются кадры старой кинохроники и фотографии чеховских спектаклей прошедшего столетия. Старые олимпийцы – МХТ, Станиславский, Немирович, Питер Брук, Стрелер, Крейча, Высоцкий, Демидова, Смоктуновский и все, через кого прошли, кого впитали в себя и через кого выразились пьесы Чехова более чем за сто лет.

Эта абсолютно тихая процессия уносит тело Чехова под шелест старых беззвучных кинокадров.

И тогда – «Чехова приветствуют советские и зарубежные писатели!» Это авиационный парад, парад самолетов. Люди-самолеты. Они проезжают, то есть «пролетают», на специальных подставках, как изделия кружка авиамоделистов из Дворца пионеров. Люди, сидящие и лежащие на этих подставках, декорированы под старинные самолеты: крылья, хвосты, пропеллеры, рев моторов и белый дым сзади. На фюзеляжах написаны имена: Александр Куприн, Михаил Шолохов, Лев Толстой, Бернард Шоу, Андре Жид, Всеволод Вишневский, Вильям Шекспир. Бред набирает обороты.

Распорядитель объявляет: «Сборная СССР по синхронному плаванию!» – и группа пловчих (семь-десять человек), в специальных костюмах, с мячами, надувными чайками и зажатыми прищепками носами, изображают этот оригинальный, красивый и очень смешной вид спорта под какую-то идиотскую музыку.

«Антона Павловича Чехова приветствуют моряки рыболовного траулера „Антон Чехов“ – покорителя Северного полюса!» И проплывает фанерный силуэт корабля с застывшими на нем моряками и капитаном, отдающим честь.

«Доблестные советские водолазы!» – тяжело ступая в тишине, по сцене проходит в полной амуниции, в скафандрах глубокого погружения, группа из десяти человек. За мутными стеклами поблескивают их глаза. Видно, что они читали Чехова.

«Делегация балета Большого театра!» – группа мужчин и женщин совершенно не балетной внешности, в пачках и балетных тапочках под музыку из «Жизели».

«Делегация Дорогомиловского рынка!» – люди в узбекских халатах и тюбетейках с корзинами сушеной, моченой и вяленой вишни, которые пытаются продать ее публике в кулечках и на вес. «Вишня! Сушеная вишня! Моченая вишня!» – кричат они.

«Делегация Эльсинора!» Молчаливая, мрачная, торжественная и очень красивая группа придворных (пятнадцать-двадцать человек) в костюмах раннего Средневековья. Во главе ее – бледный молодой человек в черном костюме и с черепом в руке. Рядом с ним – высокая женщина и мужчина с царственной осанкой в мехах и гобеленах. Все с непокрытыми головами, шляпы с перьями они несут в руках.

«Делегация Венеции!» На сцену вплывает черная гондола, в которой сидят и стоят в живописных группах персонажи Венецианского карнавала, карнавала смерти. Черные, страшные и прекрасные, с птичьими клювами и треугольными шляпами. Доехав до центра сцены, гондола взрывается фейерверком и молчаливо уплывает.

«Делегация Страны восходящего солнца!» – и на сцене множество японцев в кимоно и с ветками белых цветущих деревьев – привет от выжившей японской сакуры нашему вырубленному вишневому саду.

А между деревьями идет Женщина, вся в белом. «Смотрите! Покойная мама идет в белом платье!» – весело гудит распорядитель.

И опять проносят тело Тузенбаха.

И наконец, на сцену под грохот барабанов и труб выходит современный духовой оркестр. Барабанщики барабанят и подбрасывают палочки, а медь инструментов блестит в свете прожекторов. Современные румяные мальчики в современной армейской форме. Их много, как и тех, в старых шинелях, в начале нашего Шествия. Они идут и идут, как те, идут и не могут уйти, и один из последних солдат вдруг оборачивается назад и кричит: «Ирина!» И навстречу ему выбегает девушка: «Что?» – кричит она. «Скажи мне что-нибудь…» – «Что сказать? Что?..»

Но молодого солдата уносит волна позади идущих товарищей, и девушка остается одна. Она оборачивается к зрителям. И начинает свой отчаянный танец. Танец ухода. Монолог ухода. Это похоже на чечетку или на спотыкание. Даже больше на спотыкание, когда идешь, а от страха подкашиваются ноги. Какой-то срыв. Танец наступление – отступление. Это борьба с движущейся дорожкой, которая утягивает ее туда, куда ушли все, кто был до нее. Это истеричное желание остаться, досказать что-то, угрожать кому-то, успокоить кого-то. Не дать надежде угаснуть. Хватание за соломинку.

«Дядя! Милый дядя! Мы отдохнем! Мы услышим ангелов! Мы увидим все небо в алмазах! Мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии… И наша жизнь станет тихою, нежною, как ласка…»

Это – слезы, это – смех, это – прощание.

А может быть, попытка остаться.

Это – Тарарабумбия.

Примечание

Как-то мне позвонил Валерий Иванович Шадрин, который был руководителем Международного Чеховского фестиваля и открыл Москве много чудесного, например он впервые привез в Москву Робера Лепажа, великого волшебника театра и моего кумира с тех пор. Так вот, он позвонил и предложил мне поставить «что-то сумасшедшее» к 150-летию со дня рождения Чехова. Сейчас уже плохо помню, а проверить не у кого: Валерия Ивановича уже несколько лет нет на свете, но, по-моему, он так и сказал: «Что-то сумасшедшее». Во всяком случае, я так запомнил, и ветерок свободы коснулся моей головы. Я вообще редко отказываюсь от предложений, а тут Шадрин, Чеховский фестиваль и где-то за всеми этими деревьями маячащий Лепаж… Одним словом, бывают предложения, от которых не то что нельзя отказаться, а которые сами по себе есть орден. Да и Валерий Иванович был таким человеком, к словам которого хотелось прислушиваться.

Хотя два его предложения кончились трагически – он предложил в свое время Давиду Боровскому сделать первую его персональную выставку в Колумбии, тот на удивление согласился и умер на этой самой выставке, в этой самой Боготе, и еще раньше, очевидно, не по своей инициативе, или не только по своей, он предложил моему папе в критический для него момент, когда работать в одном театре вместе с предавшими его учениками дальше было невозможно, именно Шадрин предложил ему перейти из Театра на Малой Бронной в Театр на Таганке, где папа и умер через два с половиной года.

И тем не менее волшебный механизм сработал, и я согласился.

Это было через несколько лет после ухода Анатолия Васильева из своего театра, связь с ним еще существовала, во всяком случае, я советовался с ним по телефону перед тем, как ставить что-то новое в «его» театре, а моя идея на этот раз была особенно рискованна и идеалистична: я хотел объединить всех в театре в одной работе, всех – и васильевских актеров, и моих, чтобы победила дружба, и я позвонил. (Соотношение актеров было примерно 70 к 10, 70 васильевских и 10 моих.) Я долго объяснял Васильеву мой замысел, он слушал, слушал и как-то вяло сказал: «Ну, давай…» И я начал.

Этот текст, который вы сейчас прочитали, я написал по просьбе того же Шадрина: ему нужно было отдать кому-то в какие-то инстанции написанные на бумажке слова о том, что он собирается делать, поэтому текст такой гладкий, хотя и написан задолго до начала репетиций. Во всяком случае, он более «гладкий», чем все остальные, так как написан для других глаз, тогда как все остальное я писал для себя, чтобы раскочегарить фантазию.

«Своих» записей по поводу этого спектакля у меня не сохранилось, он выдумывался как-то урывками. Помню, как в поезде, когда мы с Машей Трегубовой ехали куда-то смотреть площадку для гастролей, мы сидели в купе и говорили про спектакль, и Маша сказала: «А давайте сделаем огромную чайку, идущую по этому помосту?» И я почувствовал запах дела, прорыв в желаемое сумасшествие. Кроме того, она придумала огромное количество костюмов (около четырехсот), а когда у Шадрина кончились деньги и судьба спектакля была под угрозой, она сделала их из каких-то старых пальто, тряпок и так далее… Благо школу, как сделать спектакль дешево, мы хорошо уже знали к этому времени.

А Саша Бакши? Замечательный композитор, научивший меня тому, что в спектакле есть не только