Новый курс. Разговоры с самим собой - Дмитрий Анатольевич Крымов

А потом появляется огромное дерево и падает парашютист, он зацепился за дерево, а тренер внизу материт его самыми грязными словами, пытается стянуть его вниз, ругань становится все изощреннее, причем вопросы деторождения в этих резких и грубых фразах, освещаемые с самых разных сторон, занимают главное место. Страшный мат.

А потом опять дознаватель и учительница, только «перерыв» был в двадцать лет. В окне та же Фудзияма, но учительница седая, и дознаватель сильно постарел, очевидно, на пенсии. Теперь она сама приходит к нему, чтобы рассказать то, что она не могла рассказать раньше, о том, что случилось тогда на поляне в горах, когда шестнадцать детей лишились сознания. О своем эротическом утреннем сне, о неожиданно начавшихся месячных, о том, что один мальчик увидел ее судорожные попытки замести следы, и о том, что она его ударила и все дети это видели. После этого они и упали. Это ли было причиной их странного обморока или нет, так и остается неясным, но бесконечно жалко и ее, и детей, и постаревшего дознавателя. А где-то в мусорном ящике под столом лежат старые детские игрушки: дело было закрыто двадцать лет назад, а ящик почему-то не убрали.

А потом появляется большая поляна в лесу. Та самая поляна, на которой произошел тот непонятный случай с детьми, мы узнаем ее по той схеме, виденной нами в первой картине. Трава. На ней в разных позах шестнадцать детей лежат неподвижно.

Знакомые нам куклы, те же персонажи детских сказок, только большие, выходят на поляну, подходят к детям и берут их на руки. Начинается какой-то очень сложный и красивый танец. Моцарт, «Фантазия ре минор».

Потом куклы кладут детей на траву и медленно уходят, виновато махая им на прощание. Называется все – «Шарада». Или «Реквием». Реквием по нерожденным детям.

Примечание

Назывался спектакль «Реквием». Поставлен он был в Литве, в Клайпедском драматическом театре в 2024 году.

В спектакле заняты актеры: Саманта Пинайтите, Дарюс Мешкаускас, Дигна Кулионите, Артурас Лепиохинас и другие артисты театра.

Художник – Рената Валчик.

Метаморфозы,

или Несколько способов сделать так, чтобы ребенок не бегал на похоронах двоюродного дедушки

Чушь какая-то, оторванная, глумливая чушь. Слезы очень глубоко спрятать, на поверхности – чушь.

Детская картинка похорон, до болезненности примитивная: все черное – черная картонная церковь, черные скамьи и черные, тоже картонные, силуэты родственников, какой-то огромный Папа с букетом цветов и Мальчик с большой кукольной головой и застывшей на лице блудливой улыбкой, стоящие у гроба, откуда периодически вываливается их «двоюродный дедушка»… А наверху еще вороны сидят на церковных балках и гадят то и дело, так что все, что было черным, становится белым… Такой жесткий, черный, картонный цирк на тему похорон. Почти ярмарочный лубок. Или стенгазета в похоронном бюро. Вот, наверное, правильное определение жанра: «стенгазета в похоронном бюро». Стенгазета, посвященная производственным проблемам: вроде покойник, вроде церковь, свет, пробивающийся через готическое окно, торжественная музыка, вообще ситуация, хоть и нарисованная неумелой рукой, но не предполагающая ничего, кроме горя или, по крайней мере, почтительного серьеза…

А обсуждают почему-то какую-то «производственную» ахинею: какой клей лучше использовать, чтобы приклеить расшалившегося мальчика к скамейке, чтобы он не бегал, обсуждают породы и размеры собак, которых безопасно брать на похороны. Какое-то производственное совещание. И оказывается, на все есть свои инструкции, параграфы, законы и подзаконные акты – целые тома, в которых собран весь человеческий опыт на эту тему. Сотни правил, нечеловеческая бюрократия. Нечеловеческая предусмотрительность на грани цинизма. А часто и за гранью.

И вот на наших глазах главного клоуна этого черного цирка, человека, ведущего эту траурную абракадабру, проповедника и коммивояжера, бухгалтера и церемониймейстера этой процедуры, поэта этого бюрократического цинизма и главного редактора этой «стенгазеты» накрывает волнами воспоминаний – воспоминаний о его жизни, о его родственниках, умерших братьях, о матери и об отце. Его совершенно неожиданно накрывает человечностью, притом так сильно и неожиданно, так «цирково», что слезы, так нелепо льющиеся из его глаз, не дают ему прочитать ни одну инструкцию, и уже непонятно – это клоунские слезы или его собственные.

И клоун оказывается человеком со своими болями и комплексами, весь измученный ими до последней, гротесковой степени. И стенгазета превращается в стену плача.

Он очеловечивается на глазах, и мы горюем вместе с ним, когда Мальчик, которому, собственно, и суждено бегать на похоронах своего двоюродного дедушки, приносит в церковь собаку, змею, мяч или дрон – вещи, с которыми у нашего Ведущего связаны воспоминания о погибших родственниках, и волна этих воспоминаний накрывает его, и радуемся, когда Мальчик приводит в церковь верблюда, радуемся, потому что с верблюдом у нашего героя нет никаких болезненных воспоминаний, и мы счастливы вместе с ним. И когда он обнимает этого верблюда от счастья, что он не принес ему боль, мы готовы обнять за это их обоих. Мы устали от боли, устали от цинизма, мы рады, что все бывает иногда просто «просто», и двоюродный дедушка на радостях встает из своего гроба и, играя на кларнете с натянутым на него случайно оказавшимся под рукой презервативом вместо сурдины, возглавляет длинный хоровод из героев этого спектакля и присоединившихся к нему зрителей, который уходит за кулисы под музыку Нино Роты из кинофильма Федерико Феллини «8 ½».

А кончается все тем, что оставшийся Мальчик подходит к авансцене, снимает маску, снимает свою большую смешную голову и оказывается усталым и не очень молодым человеком, который говорит о том, что, повзрослев, ему пришлось бывать на многих похоронах, и он рассказывает об этих людях, картонных черных силуэтах, которые сидели перед нами весь спектакль на своих картонных скамьях, рассказывает о них, добавляя, что с тех пор он уже никогда не бегал на похоронах. Никогда.

Примечание

Этот спектакль я как раз сейчас, в конце 2024 года, ставлю в Нью-Йорке, в своей Лаборатории Krymov Lab NYC. Очень надеюсь, что к моменту выхода книжки он уже будет готов и пройдет положенное количество раз. К сожалению, время жизни спектаклей в Америке недлинное: ничего личного, только бизнес!

Несделанные спектакли (пока)

Буря

«Буря» – про изгнанников. Никогда раньше не думал, а ведь он, Просперо, – беженец: сидит на своем острове с дочкой и со своим волшебством, выгнанный с Родины, а те, кто его лишил всего, жируют там, едят, пьют и правят. Как просто! Раньше как-то не додумался.

И вот его враги плывут мимо его острова. Случайно! Они случайно оказались в его власти – у них пикник. И он, конечно, решает их уничтожить. Как если бы мимо меня проплывали некоторые особо «любимые» мной персонажи – я бы мог нажать кнопку? Нажал бы я? И месть, конечно, и желание уничтожить мировое зло…

Помню, как давно-давно мы с моим маленьким сыном ехали на машине и увидели одного из них, и как я остановил машину и показал сыну этого человека: «Видишь?» – «Да». – «Это фашист». Я не задавил его тогда, а сейчас, в спектакле, будучи Просперо, я так хорошо себе представляю, как долго мы с сыном, дочкой или с другом, у которого там тоже сидят те, с кем надо посчитаться, закладываем динамит на дорогу, по которой должна проехать машина с этими фашистами. Про себя я не уверен, но он – нажимает эту кнопку, и машина взрывается! Все они летят вверх тормашками – руки, ноги!.. И как он достреливает тех, кто еще жив! Садистически, с удовольствием, отослав дочку, чтобы не видела деталей. А закончив, весь в крови, как Рембо, пошел помыться…

А дочка вернулась и увидела парня, раненого, но еще живого, который просит пить. И перевязать. И она дает пить. И перевязывает. А он возвращается, хочет добить этого парня, сына своего врага, – она не дает. Драка! Парень испуган – он потерял отца и все, а тут такое… Эти двое молодых не в курсе того, что было