Новый курс. Разговоры с самим собой - Дмитрий Анатольевич Крымов

На досках лежит Костя, свернувшись как собака. Медленно поднимаясь, он рассказывает всем анекдот про человека, который не понял, зачем жил, а Бог говорит ему про переведенную через дорогу старушку в седьмом классе. Говорит Костя медленно, вяло, как-то заторможенно, как под воздействием каких-то лекарств. Ему кажется, что кто-то не понял, он рассказывает этот же анекдот еще и еще раз, пытаясь разглядеть людей в зале. Это страшная сцена тихого безумия.

Вдруг – крик: он наткнулся взглядом на Нину. Она давно уже тут сидит. В каком-нибудь третьем ряду, повзрослевшая, в макияже, во «взрослом» платье – актриса. Провинциальная актриса. Она долго не идет на сцену, разговаривает из зала, он пробирается к ней. Они сидят вдвоем в зале, среди зрителей, и разговаривают.

А когда она выходит на сцену, то не смотрит на него, а смотрит только на пол, на доски, которые закрывают ее «озеро». Там что-то бурлит, как кипящий суп, и струйка воды вытекает из-под досок. Она мочит палец, нюхает, пытается заглянуть в щель между ними…

Она пришла не к нему, а посмотреть в щелку на Тригорина, который приехал; до этого неделю она была рядом, но не приходила, потому что Тригорина не было. А Костю она не видит. И с местом, где был ее театр, она пришла прощаться трезво, как взрослая.

Вся сцена между ними – про ее нежелание разговаривать, про то, что он ей неважен сейчас. Она говорит о любви своей к Тригорину, говорит, желая говорить только об этом, говорит Косте, почти не замечая его, эгоистично расковыривая его рану до кошмара, говорит ему вещи, которые вообще нельзя никому говорить. Тем более ему. Говорит стыдное. Она ведет себя с Костей так, как вел себя с ней Тригорин, бесстыдно раздеваясь.

И уходит она не горевать, не грустить о своей жизни, как обычно делают. Нет, она приходит как взрослая и уходит как взрослая.

Она стала актрисой, и Елец – это работа, где она выйдет на сцену и будет счастлива. Я ни у одного выпускника не встречал иронии по поводу того, что они едут в Череповец или Каргополь делать спектакль. И у меня этого не было, когда я начинал, наоборот – это было признанием твоей нужности, доказательством профессионализма. Харьков – у одной, Елец – у другой: теперь все нормально! Было трудно, но сейчас все нормально, она пришла не страдать, она пришла попрощаться, просто попрощаться. Взрослость.

А когда она уходит, он еще раз очень спокойно рассказывает анекдот про человека и старушку, отодвигает доски, достает из воды спрятанную там завернутую в промасленную бумагу винтовку, ложится, кладет голову, вернее, свешивает голову над открывшейся дырой и, нелепо изогнувшись, стреляет себе в рот.

Голова его падает в булькающую воду. Из-под нее вытекает красная струйка и течет на зрителя. Вокруг головы прыгают рыбки.

Я не знаю, как закончить. Может быть, так: осторожно ступая, из дома приходит Дорн, смотрит, подходит к этой струйке, пробует пальцем, растирает, смотрит. Поднимает с пола валяющийся там журнал, листает, видит неразрезанные страницы, разрывает пальцем несколько, читает, вчитывается, садится. Углубляется в чтение. Долго. У него в кармане звонит телефон, он лезет в карман, достает: «Да, да… Нет…» Видно, что звонит ему Тригорин – он стоит там, в доме, и смотрит сюда. «Уведите куда-нибудь…» – говорит Дорн тихо в трубку, продолжая читать. Свет медленно гаснет. В журнале, наверное, что-то интересное.

Надо сделать так остро, чтобы потом десять лет никому бы не хотелось делать «Чайку».

Примечание

Этот спектакль назывался «Костик» по имени главного героя пьесы «Чайка» Кости Треплева. Премьера состоялась в Московском театре имени Пушкина в 2021 году. В ролях: Виктория Исакова, Александр Матросов, Борис Дьяченко, Мария Смольникова, Анастасия Мытражик и другие артисты театра.

Художник – Валентина Останькович.

Это был мой последний спектакль в Москве, дальше началась длительная «командировка».

А роскошный, вручную вышитый занавес с чайкой, подаренный мне актерами, я передал в Музей театра.

Вишневый сад

Что? Что? Зачем опять? Папа в 1975 году сделал немыслимое «хулиганство» – посадил всех на могилы, сладко запахло тлением. Прошло почти полвека. Белыми цветами и сладким запахом умирающей красоты не выразишь ужаса, который творится в душе. Хочется орать: «Отнимают!» Отнимают страну, дом, сад, вокзал становится страшной реальностью, а не образом. Кроме того, театр так проявился, что конструкция его скелета уже не тайна – кости выпирают, как в Освенциме.

Тема потери всегда была остра, но сегодня она космична по своим масштабам – лодки с тысячами (!) беженцев, нелегальных эмигрантов плывут, чтобы, потеряв родину, ступить на «безопасный» берег Европы. Плывут и тонут. Из России уезжает столько, сколько не уезжало в 1970–1990-х годах. Бегут. Передо мной потеря своего театра. «И ходят оккупанты в мой зоомагазин». Мы всегда слушали Окуджаву про «них». А надо было – про «нас». Раневская – в Париже, Гаев – за шесть тысяч в год в городе, в банке. А я? Душераздирающая тема.

Праздничная толпа, гуляющая и ликующая после победы России на футболе, угнетает меня и давит. Это Дуняши и Яши. А я слышу стук топора по моим деревьям и по моему дому.

Это мое ощущение жизни сегодня, и я хочу высказаться, прокричать об этом, делая спектакль в Филадельфии. Чтобы Чехов был на Ходынском поле – раздавленный и бешеный. Он же ходил туда и сидел возле трупов, а потом молчал неделю после этого. Я прошу его о помощи, прошу человека, у которого из горла идет кровь.

Я хочу сделать серию апокалиптических сцен, как «Капричос» Гойи – с отчаянным сарказмом о надвигающемся ужасе.

На сцене огромное железнодорожное табло. Информация о прибытии и отправлении поездов. Сначала думаешь, что это просто железнодорожное табло, ржавое, крашеное-перекрашенное, с какими-то крылатыми чугунными женщинами наверху. Таблички, переворачиваясь, скрипят. Ну, думаешь, где же такую рухлядь нашли? Но потом дело оказывается «непросто»: он, экран, начинает включаться в разговоры людей, подсказывать им что-то, чего они не знают или забыли и не могут вспомнить, начинает советовать и даже спорить. Иногда яростно.

Постепенно он становится главным действующим лицом, таким Фирсом, но не выжившим из ума, а мудрым, сочувствующим, жалеющим, ревнивым и грозным. Жестоким и таинственным. И даже мстительным.

Вся история моя – это разговоры с экраном и в присутствии экрана как высшей силы, которая знает то, чего мы не знаем, которая знает, как и когда это закончится, и на которую хочется то и дело обернуться. И, если хватит духа, спросить.

А еще и холодно. Мороз три градуса, все замерзли и кутаются в шарфы, кофты, варежки. В доме не топят, нет денег, еле-еле протопили только детскую. Изо ртов идет пар, всё в дымке. Да и дома как такового нет: все происходит на проходе, в пробежках, на сквозняке, на вокзале – фактически у железнодорожного табло. Люди перед лицом своей судьбы. Голая, открытая сцена, одно это покосившееся Табло стоит. Может быть, только пол застелен какими-то досками, не скрепленными друг с другом и поэтому шаткими, качающимися под ногами, все ходят немного как по палубе, под ногами «живая» поверхность, как в старом доме с местами прогнившим полом. Все пахнет упадком и тленом.

И еще – на полу, где-то сбоку лежит куча этих переворачивающихся табличек, старых и гнутых, уже не годящихся, ждущих своей помойки. Но в конце спектакля, когда все тексты уже кончились и Табло окончательно погасло, сложившись напоследок в чудесную старую фотографию вишневого сада в белом цвету, эта куча начинает лихорадочно работать, таблички хаотично переворачиваются, как агония какого-то большого животного.

1. Ожидание поезда. Экран-табло прибытия поездов. Шелест переворачивающихся пластин.

«Мама вышла из вагона», «Мама пошла в туалет», «Мама в очереди третья», «Мама в очереди вторая» и так далее.

2. Детская! Портрет Гриши в цветах выставлен вперед («Мама, мы все помним!»). Все стоят и долго смотрят на него. Вдруг собака Шарлотты делает прыжок, тянет Шарлотту, и портрет разбивается вдребезги! Крик, истерика, руки