Хранители Академии. След Чайки - Броня Сопилка

Такой же сняла с руки Латика и вручила Мурхе:

– Можешь юзать сколько нидно. Тут в оллволде у меня анон-акк. Можешь входить, если чё. Я не буду лочить комм. Если чё, связывайся с нами. Тебе точно не нужна помощь? Может, стоит поехать с тобой?

Мурхе от помощи отказалась.

– Думаю, монетки с аука улетят по космосу, – сделал вывод Серый-Грэй, кажется успевший с кем-то связаться и обсудить приобретение. – Разницу скину тебе. Сможешь распоряжаться, если будут нужны деньги посерьезней.

– Мы ещё кенсии? – Латика сентиментально утирала слезу. И мне никак не верилось, что она взрослый человек.

Мурхе будущих встреч не обещала.

Прощалась, благодарила, отказывалась от обещанных денег, пришлось даже слегка укусить её, чтоб без расточительства мне. Сошлись на том, что если выйдет больше, чем они сейчас «положили на счёт», то разницу Серж поделит пополам. А если за время нашего пребывания тут, Лина всё не расходует, то вернёт деньги на счёт Сержа. По крайней мере, постарается.

Я искоса поглядывал на Мурхе, периодически вызывая её на диалог, но она меня игнорировала, продолжая нервировать. Слишком много понимала она в реалиях этого мира для маленькой неместной Глинни.

«Неужели меня не слышит сама Лина?» – увы, вопрос оставался безответным.

Зато продолжалось обсуждение малопонятных для меня деталей, способов и времени связи, возможных планов. Бродяги всё предлагали свою помощь, от которой Мурхе отказывалась. Тогда они договорились выходить на связь, и…

– Если что – ты только свистни, мы подтянемся! – обещал Серый-Грэй.

«И это тот, кто кричал, что мир спасать не будет, – тяжко вздыхал я. – Хорошо, хоть на гитаре тут не играет»…

Назначили пароль – просьбу о помощи, Мурхе подкинула ещё – слово-код для «теряйтесь, и забудьте о нас».

– Нет, мы никогда вас не забудем, – горячо заверяла Латика.

Заноза в ответ лишь выражала надежду, что у ребят не будет проблем со «спецами», и обещала постараться, чтобы комм Латики к ним не попал. Но, морщась, уточняла, что возможны обстоятельства, от неё не зависящие.

– Ничего. Отмажемся, – сухо отмахнулся Серж.

– Класс! У нас могут быть проблем со спе… – тут брат шикнул на легкомысленную сестрицу. – Ицсо романтик! – тоном потише добила она.

Мы с парнем одинаково закатили глаза.

Ох уж эта романтика…

***

Я не представляю, что надумала себе о нас эта парочка.

Вероятно, что-то вроде того, что Мурхе далекий потомок Лины и того странного «чувака» с голубой кровью.

В любом случае, Заноза отказалась обсуждать эту тему, отговариваясь туманным «это может быть опасно для вас» и «чем меньше вы знаете, тем меньше у вас будет проблем».

Зато Мурхе раскрутила ребят на информацию о шумихе в сети вокруг «золотых глаз и голубой крови».

Держалась шумиха около месяца, а затем историю замяли, признали выдумкой, а очевидцев, любовавшихся на брызги лиловой крови на мостовой, убедили, что мужчина просто был под теми самыми «барбитуратами», которые поминал сегодня неоднократно скептик-Серж (пока ещё был скептиком). Пару несогласных закрыли в дурку, один случайно упал с моста. После чего несогласные очевидцы иссякли, а досужие «диванные мыслители» мало кого волновали. Резонанс поугас, а через полгода об этой истории, если и вспоминали, то исключительно как о «фэйке». Золотые глаза Лины забылись легко и просто, в «топ просмотров» подняли фотки людей со светло-карими глазами, отражавшими солнце. Мол, не такая уж это диковина. Фирмы по производству оптики некоторое время срывали барыши на торговле золотыми линзами, затем спрос утих.

Через месяц, когда из центрального госпиталя исчезло тело мужчины, якобы иностранца, из этого в сети попытались поднять шум, но тут всплыла инфа, что его кремировали, так как не объявились родственники.

И Серж, и Латика уверяли, что его забрали «спецы» – такой «материал» они не могли обойти стороной, и эта версия, в общем-то, совпадала с нашими собственными выводами и надеждами.

Лина Ковальски была кремирована чуть больше чем через полгода.

Мурхе встретила эту инфу спокойно, но что думала об этом сама Лина, оставалось загадкой, так меня нервировавшей.

Зато Латика вдруг заявила, что и Лина тоже, наверняка, у «спецов»…

– Раз уж вы здесь… – и она многозначительно посмотрела Мурхе в глаза. Из чего я и сделал вывод, что нас принимают за собственных потомков. Мол, иначе бы Лина не родилась.

К сожалению, ни Мурхе ни, я своими потомками не являлись, а потому рассчитывать, что тело Лины где-то хранится… как, собственно, и моё… оснований у нас не было. У Фила Шеннона имелась хотя бы его ценная для местной науки кровь, Лина же…

«Хорошо, что она не слышит моих мыслей», – подумал я, и на всякий случай постарался направить их в другое русло.

Ребята проводили нас до самого «поезда», и спуск в метро не отложился у меня в памяти, смазался за разговорами, мельканием сияющих витрин и вывесок, бегущих надписей и лиц людей, стремящихся в обе стороны. К этому времени «тихий час» закончился, и движение человеческих масс возобновилось. От пёстрого мельтешения кружилась голова, и я с трудом боролся с желанием влезть Мурхе за пазуху и отгородиться от всего мира, прижавшись к теплой груди.

Пока ждали поезд Латика поделилась с Мурхе браслетами. «Пиплофписы» таскают браслетов великое множество и самых разных, потому пяток одинаковых – на тонкой руке Мурхе смотрелся сиротливо и недостоверно, выдавая в девушке подделку. А ещё Латика презентовала занозе «хайратник», простите за странное слово. Та самая кожано-бисерная косица, повязка на голову.

– Девочки в косынках – это неправильно, – сказала девчонка, – наши так не ходят.

Мурхе могла возразить, что косынка изначально должна была скрывать волосы, а не вводить в заблуждение добрых «пиплофписов», но не стала. Всё равно косички-то из-под косынки выглядывают. Латика торжественно повязала милую ленточку со страшным названием на лоб занозы, расцеловала её в обе щёки, улучив момент, погладила меня по спине, и только то, как ревниво на девчонку глянула Мурхе, примирило меня с этим гадким моментом. Ненавижу, когда меня трогают чужие люди!

В поезде – это такая длинная, блистающая боками телега, сцепленная с такими же телегами на манер гусеницы, – было шумно и тесно, и я ощущал себя перевариваемым в